Отчего дем-власти так боятся Владимира Маяковского?

[Голота]

Граждане,
у меня
огромная радость.
Разулыбьте
сочувственные лица.
Мне
обязательно
поделиться надо,
стихами
хотя бы
поделиться,
Я
сегодня
дышу как слон,
походка
моя
легка,
и ночь
пронеслась,
как чудесный сон,
без единого
кашля и плевка.
Неизмеримо
выросли
удовольствий дозы.
Дни осени -
баней воняют,
а мне
цветут,
извините,-
розы,
и я их,
представьте,
обоняю.
И мысли
и рифмы
покрасивели
и особенные,
аж вытаращит
глаза
редактор.
Стал вынослив
и работоспособен,
как лошадь
или даже -
трактор.
Бюджет
и желудок
абсолютно превосходен,
укреплен
и приведен в равновесие.
Стопроцентная
экономия
на основном расходе -
и поздоровел
и прибавил в весе я.
Как будто
на язык
за кусом кус
кладут
воздушнейшие торта -
такой
установился
феерический вкус
в благоуханных
апартаментах
рта.
Голова
снаружи
всегда чиста,
а теперь
чиста и изнутри.
В день
придумывает
не меньше листа,
хоть Толстому
ноздрю утри.
Женщины
окружили,
платья испестря,
все
спрашивают
имя и отчество,
я стал
определенный
весельчак и остряк -
ну просто -
душа общества.
Я
порозовел
и пополнел в лице,
забыл
и гриппы
и кровать.
Граждане,
вас
интересует рецепт?
Открыть?
или...
не открывать?
Граждане,
вы
утомились от жданья,
готовы
корить и крыть.
Не волнуйтесь,
сообщаю:
граждане -
я
сегодня -
бросил курить.

[chehov]

А Игоря-Северянина кто нибудь читает? интересно, просто, сорри за оффтоп.

[kapparot]

НАШ человек!

[chehov]

Про Северянина открой по-соседству топик, а тут постят Маяковского

Вам больше некому тыкать? Извините, но семью я Вам заменять не собираюсь!

[Голота]

По небу
тучи бегают,
дождями
сумрак сжат,
под старою
телегою
рабочие лежат.

И слышит
шепот гордый
вода
и под
и над:
"Через четыре
года
здесь
будет
город-сад!"

Темно свинцовоночие,
и дождик
толст, как жгут,
сидят
в грязи
рабочие,
сидят,
лучину жгут.

Сливеют
губы
с холода,
но губы
шепчут в лад:
"Через четыре
года
здесь
будет
город-сад!"

Свела
промозглость
корчею -
неважный
мокр
уют,
сидят
впотьмах
рабочие,
подмокший
хлеб
жуют.

Но шепот
громче голода -
он кроет
капель
спад:
"Через четыре
года
здесь
будет
город-сад!

Здесь
взрывы закудахтают
в разгон
медвежьих банд,
и взроет
недра
шахтою
стоугольный
"Гигант".

Здесь
встанут
стройки
стенами.
Гудками,
пар,
сипи.
Мы
в сотню солнц
мартенами
воспламеним
Сибирь.

Здесь дом
дадут
хороший нам
и ситный
без пайка,
аж за Байкал
отброшенная
попятится тайга".

Рос
шепоток рабочего
над темью
тучных стад,
а дальше
неразборчиво,
лишь слышно -
"город-сад".

Я знаю -
город
будет,
я знаю -
саду
цвесть,
когда
такие люди
в стране
в советской
есть!
*  *  *
Не скажу сразу, как те 1400 городов назывались, которые были построены в предвоенные годы нашими безымянными предками.

Может, это был Темиртау или Кумертау. А мож – Ленинск-Кузнецкий, или ещё что-то...
То нам неведомо
Беспамятному поколению

[ортодокс032]

Не скажу сразу, как те 1400 городов назывались, которые были построены в предвоенные годы нашими безымянными предками.

Может, это был Темиртау или Кумертау. А мож – Ленинск-Кузнецкий, или ещё что-то...
То нам неведомо
Беспамятному поколению

Факт то, что были построены  , и мы это помним! )<

 Сейчас уничтожаются  , но мы и это не забудем!

[Голота]

И мне
агитпроп
в зубах навяз,
и мне бы строчить
романсы на вас —
доходней оно
и прелестней.

Но я
себя
смирял,
становясь
на горло
собственной песне...

[Vassa]

ЛЮБОВЬ

Мир
опять
цветами оброс,
у мира
весенний вид.
И вновь
встает
нерешенный вопрос -
о женщинах
и о любви.
Мы любим парад,
нарядную песню.
Говорим красиво,
выходя на митинг.
На часто
под этим
покрытой плесенью,
старенький-старенький бытик.
Поет на собранье:
"Вперед, товарищи..."
А дома,
забыв об арии сольной,
орет на жену,
что щи не в наваре
и что
огурцы
плоховато просолены.
Живет с другой -
киоск в ширину,
бельем -
шантанная дива.
Но тонким чулком
попрекает жену:
- Компрометируешь
пред коллективом.-
То лезут к любой,
была бы с ногами.
Пять баб
переменит
в течении суток.
У нас, мол,
свобода,
а не моногамия.
Долой мещанство
и предрассудок!
С цветка на цветок
молодым стрекозлом
порхает,
летает
и мечется.
Одно ему
в мире
кажется злом -
это
алиментщица.
Он рад умереть,
экономя треть,
три года
судиться рад:
и я, мол, не я,
и она не моя,
и я вообще
кастрат.
А любят,
так будь
монашенкой верной -
тиранит
ревностью
всякий пустяк
и мерит
любовь
на калибр револьверный,
неверной
в затылок
пулю пустя.
Четвертый -
герой десятка сражений,
а так,
что любо-дорого,
бежит
в перепуге
от туфли жениной,
простой туфли Мосторга.
А другой
стрелу любви
иначе метит,
путает
- ребенок этакий -
уловленье
любимой
в романтические сети
с повышеньем
подчиненной по тарифной сетке.
По женской линии
тоже вам не райские скинии.
Простенького паренька
подцепила
барынька.
Он работать,
а ее
не удержать никак -
бегает за клёшем
каждого бульварника.
Что ж,
сиди
и в плаче
Нилом нилься.
Ишь! -
Жених!
- Для кого ж я, милые, женился?
Для себя -
или для них? -
У родителей
и дети этакого сорта:
- Что родители?
И мы
не хуже, мол! -
Занимаются
любовью в виде спорта,
не успев
вписаться в комсомол.
И дальше,
к деревне,
быт без движеньица -
живут, как и раньше,
из года в год.
Вот так же
замуж выходят
и женятся,
как покупают
рабочий скот.
Если будет
длиться так
за годом годик,
то,
скажу вам прямо,
не сумеет
разобрать
и брачный кодекс,
где отец и дочь,
который сын и мама.
Я не за семью.
В огне
и дыме синем
выгори
и этого старья кусок,
где шипели
матери-гусыни
и детей
стерег
отец-гусак!
Нет.
Но мы живем коммуной
плотно,
в общежитиях грязнеет кожа тел.
Надо
голос
подымать за чистоплотность
отношений наших
и любовных дел.
Не отвиливай -
мол, я не венчан.
Нас
не поп скрепляет тарабарящий.
Надо
обвязать
и жизнь мужчин и женщин
словом,
нас объединяющим:
"Товарищи".
               1926 год

[Голота]

...как будто
трубу прорвало
в перепонку
в барабанную
забубнила, груба:
"Алло!
Алло!!
Алло!!!
Алло!!!!"
А затем -
тенорок
(держись, начинается!):

"Товарищи,
слушайте
очередной урок,
Как сохранить
и полировать яйца".

Задумался,
заволновался,
бросил кровать,
в мозгах
темно,
как на дне штолен.
— К чему ж мне
яйца полировать?
К пасхе,
што ли?!

[Голота]

Тёзка, я не врубился – по какому поводу Пим открыл этот топик? – Преподавание Маяковского запретили в школе?
Впрочем, вопрос не по адресу, прибалты наверняка запретили.

По-моему, россиянская демшиза боится Маяковского из-за этого вот напоминания о просранной нами стране:
 
И слышит
шепот гордый
вода
и под
и над:
"Через четыре
года
здесь
будет
город-сад!"
...
Я знаю -
город
будет,
я знаю -
саду
цвесть,
когда
такие люди
в стране
в советской
есть!
*  *  *
Напоминание о людях и стране...

В моё время это стихотворение надо было учить наизусть. Помню, что я получил пятёрку.
Запомнилось потому, что для закоренелого троечника (с натяжкой) получить хорошую отметку в дневнике было событием весьма редким. С той пятёрки я начал интересоваться Маяковским капитально, а также делать домашние задания по русскому языку и литературе прилежно.

[Vassa]

А Игоря-Северянина кто нибудь читает? интересно, просто, сорри за оффтоп.

Ещё как читаем, вернее в юности увлекалась!  А у нас есть форумчанин с таким ником.

http://bolshoyforum.com/forum/index.php?topic=5318.0   кажется , начиная с ответа №7 

А может, действительно посвятить ему тему?

[Манилов]

Поэзия - нечто сакральное, а не примитивная социальная механика.

[Vassa]

Тёзка, я не врубился – по какому поводу Пим открыл этот топик?

Васильевич! он сетовал, что книги Маяковского не очень-то можно найти в магазинах, особенно поэму В.И.Ленин. Ну, и пошло-поехало...

[Vassa]

Поэзия - нечто сакральное, а не примитивная социальная механика.

в том-то и дело, что ВВМ настолько разный, но ни в коем случае не примитивен.

[Голота]

А может, действительно посвятить ему тему?

Просвятитя

По малограмотности своей читал только двух поэтов - Маяковского и ...Йети 

[peter]

В поцелуе рук ли,
                 губ ли,
в дрожи тела
            близких мне
красный
       цвет
           моих республик
тоже
    должен
          пламенеть.
Я не люблю
          парижскую любовь:
любую самочку
             шелками разукрасьте,
потягиваясь, задремлю,
                     сказав -
                            тубо -
собакам
       озверевшей страсти.
Ты одна мне
           ростом вровень,
стань же рядом
              с бровью брови,
дай
   про этот
           важный вечер
рассказать
          по-человечьи.
Пять часов,
          и с этих пор
стих
    людей
         дремучий бор,
вымер
     город заселенный,
слышу лишь
          свисточный спор
поездов до Барселоны.
В черном небе
             молний поступь,
гром
    ругней
          в небесной драме,-
не гроза,
         а это
              просто
ревность двигает горами.
Глупых слов
           не верь сырью,
не пугайся
          этой тряски,-
я взнуздаю,
           я смирю
чувства
       отпрысков дворянских.
Страсти корь
            сойдет коростой,
но радость
          неиссыхаемая,
буду долго,
           буду просто
разговаривать стихами я.
Ревность,
         жены,
              слезы...
                      ну их!-
вспухнут вехи,
              впору Вию.
Я не сам,
         а я
            ревную
за Советскую Россию.
Видел
     на плечах заплаты,
их
  чахотка
         лижет вздохом.
Что же,
       мы не виноваты -
ста мильонам
            было плохо.
Мы
   теперь
         к таким нежны -
спортом
       выпрямишь не многих,-
вы и нам
        в Москве нужны,
не хватает
          длинноногих.
Не тебе,
        в снега
               и в тиф
шедшей
       этими ногами,
здесь
     на ласки
            выдать их
в ужины
       с нефтяниками.
Ты не думай,
            щурясь просто
из-под выпрямленных дуг.
Иди сюда,
         иди на перекресток
моих больших
            и неуклюжих рук.
Не хочешь?
          Оставайся и зимуй,
и это
     оскорбление
               на общий счет нанижем.
Я все равно
           тебя
               когда-нибудь возьму -
одну
    или вдвоем с Парижем.
 

[Голота]

Я все равно
           тебя
               когда-нибудь возьму -
одну
    или вдвоем с Парижем.

Сильно сказано. Обзавидоваться можно
*  *  *
Слух идет
о грозном сраме,
что лишь радость
развоскресенена,
комсомольцы
лейб-гусарами
пьют
да ноют под стих Есенина.

И доносится до нас
сквозь губы искривленную прорезь:
"Революция не удалась...
За что боролись?.."

И горюю я,
как поэт,
и ругаюсь,
как Маяковский.

Я тебе
не стихи ору,
рифмы в этих делах
ни при чем;
дай
как другу
пару рук
положить
на твое плечо.

Знал и я,
что значит "не есть",
по бульварам валялся когда,-
понял я,
что великая честь
за слова свои
голодать.
*  *  *
Как-то так пришлось, что последние слова оказались уместными в сочинении на вступительных экзаменах в горный институт (тема была подходящая).
Поступил-таки...

А потом много раз оправдывал свою перпендикулярность по жизни этой вот строчкой -  «великая честь - за слова свои голодать...».
*  *  *
А вот этому я подражал в детском стихоплётстве:

дай
как другу
пару рук
положить
на твое плечо

Таким образом:
«Нежно руки класть на плечи
И смотреть во все глаза...».

[Vassa]

ВЛАДИМИРУ МАЯКОВСКОМУ

Мой друг, Владимир Маяковский,
В былые годы озорник,
Дразнить толпу любил чертовски,
Показывая ей язык.
Ходил в широкой желтой кофте,
То надевал вишневый фрак.
Казалось, звал: «Окатастрофьте,
Мещане, свой промозглый мрак!»
В громоздкообразные строки,—
То в полсажени, то в вершок,—
Он щедро вкладывал упреки
Тому, кто звал стихи «стишок»...
Его раскатный, трибунальный,
Толпу клонящий долу бас
Гремел по всей отчизне сальной,
Где поп, жандарм и свинопас.
В те годы черного режима
Мы подняли в искусстве смерч.
Володя! Помнишь горы Крыма
И скукой скорченную Керчь?
О, вспомни, вспомни, колобродя
Воспоминаний дальних мглу,
В Гурзуф и Ялту, мой Володя,
Поездку в снежную пургу.
В авто от берегов Салгира
С закусками и коньяком
И этот кошелек банкира,
Вдруг ставший нашим кошельком!
Ты помнишь нашу Валентину,
Что чуть не стала лишь моей?!
Благодаря тебе я вынул
Из сердца «девушку из фей»...
И, наконец, ты помнишь Сонку,
Почти мою, совсем твою,
Такую шалую девчонку,
Такую нежную змею?..
О, если ты, Владимир, помнишь
Все эти беглые штрихи,
Ты мне побольше, поогромней
Швырни ответные стихи!

24 января 1923 г.

Игорь Северянин

[peter]

Сильно сказано. Обзавидоваться можно
*  *  *

Маяковский вообще сильным языком разговаривал.
У него что ни стих - то сильно.

[Vassa]

                
     
                 Война и мир
                 1915-1916, отрывок

              790 Ко всем,
                    кто зубы еще
                    злобой выщемил,
                    иду
                    в сияющих глаз заре.
                    Земля,
                    встань
                    тыщами
                    в ризы зарев разодетых Лазарей!
                    И радость,
                    радость! -
                    сквозь дымы
                    светлые лица я
                    вижу.
                    Вот,
                    приоткрыв помертвевшее око,
                    первая
                    приподымается Галиция.
                    В травы вкуталась ободранным боком.

                    Кинув ноши пушек,
                    выпрямились горбатые,
                    кровавленными сединами в небо канув,
                    Альпы,
                    Балканы,
                    Кавказ,
                    Карпаты.

                    А над ними,
                    выше еще -
                    двое великанов.
                    Встал золототелый,
                    молит:
                    "Ближе!
                    К тебе с изрытого взрывами дна я".
                    Это Рейн
                    размокшими губами лижет
                    иссеченную миноносцами голову Дуная.

                    До колоний, бежавших за стены Китая,
                    до песков, в которых потеряна Персия,
                    каждый город,
                    ревевший,
                    смерть кидая, -
                    теперь сиял.

                    Шепот.
                    Вся земля
                    черные губы разжала.
                    Громче.
                    Урагана ревом
                    вскипает.
                    "Клянитесь,
                    больше никого не ск_о_сите!"
                    Это встают из могильных курганов,
                    мясом обрастают хороненные кости.

                    Было ль,
                    чтоб срезанные ноги
                    искали б
                    хозяев,
                    оборванные головы звали по имени?
                    Вот
                    на череп обрубку
                    вспрыгнул скальп,
                    ноги подбежали,
                    живые под ним они.

                    С днищ океанов и морей,
                    на реях,
                    оживших утопших выплыли залежи.
                    Солнце!
                    В ладонях твоих изогрей их,
                    лучей языками глаза лижи!
                    В старушье лицо твое
                    смеемся,
                    время!
                    Здоровые и целые вернемся в семьи!
                    Тогда
                    над русскими,
                    над болгарами,
                    над немцами,
                    над евреями,
                    над всеми
                    по тверди небес,
                    от зарев алой,
                    ряд к ряду,
                    семь тысяч цветов засияло
                    из тысячи разных радуг