Говорухин уходит из кино из-за смеха зрителей

[Бергсон]

      Ефремов вместе с Димкой Быковым, по папе (которого стесняется) Зильбельтрудер, работают над проектом, воспевающим поэзию гомосексуализма. Быков-Зильбельтрудер — толстый, лупоглазый брюнет. В лице у него есть что-то тупое и недалёкое, напоминающее Храм Христа Спасителя. Он суетлив, любопытен, во все лезет, со всеми конфликтует, первый знает все новости, и если говорит, то говорит так много и так быстро, что у него летят брызги изо рта и на толстых губах вскипают пузыри, как у детей.

      В кабинете у выжившего из ума старого хрыча Стасика Говорухина, когда-то кинорежиссёра, а теперь доверенного лица Воруй Воруевича Путлера, снимающего бред, и показывающего его в рамках избирательной компании своего патрона, собралось целое общество. Сидя на диване, он и другая девица, тоже бывшая гимнастка, ныне делопут Государственной Дуры Светка Журова (готовая проголосовать, как скажет Путлера, а назавтра прямо противоположно, если Путлер так скажет), обсуждают её роль в новом говорухинском маразме. Ближайшая подруга Говорухина, писатель Даниил Гранин, лежит за их спинами в кресле, читает очередную антисоветскую сагу. Во всем заведении он единственный любитель чтения и читает запоем и без разбора. Но, против ожидания, усиленное чтение вовсе не сделало его порядочным человеком. Более всего ему нравится в романах длинная кровавая река, истекающая из сгнившего мозга буржуазного литератора, расказачивание, распидарачивание, и распопорачивание большевиками казаков, педерастов, и попов-карателей; тела советских военнослужащих, живьём накиданных Сталиным под гусеницы гитлеровских танков, намертво застрявших в этой каше; дети, которых заставляли идти по заминированному полю, чтобы его разминировать; колхозницы, тянущие на себе трактора, чтобы вспахать поле; кровавый Сталин, кушающий на завтрак отбивную из Петра Струве, Бердяева, Флоренского, или Сергея Булгакова, этих поваров жидославия. В обыденной жизни он, наоборот, трезв, корыстен, насмешлив, практичен и цинично зол.

      Здесь же, положив ногу на ногу, немного согнувшись, с гитарой, сидит Юра Шевчук. Юра когда-то был за справедливость и равенство, пел про «мальчиков-мажоров», под которыми разумел детей советских чиновников и высокопоставленных партийных работников, в противовес трудягам. Кто-то ему рассказал, что есть такие дети, которым «всё можно», и он в своей Уфе так вдохновился, что до сих пор не отпускает, хотя каких-либо доподлинных историй нам не известно. С тех пор, хоть и не впал в стяжательство, как абсолютное большинство его товарок по бизнесу, но возненавидел равенство, и тех, кто за него, столь же яростно, как жлобствующие, да к тому же вселился в него бес жидославия. В нём, несмотря на тщедушное тельце, есть какая-то внутренняя сдержанная истерика. Несмотря на его низкорослую внешность, все в заведении относятся к нему с осторожностью, памятуя о драке с Киркоровым.

— Легко, — говорит Журова в ответ на предложение сыграть шлюху. — Каждый день в Государственной Дуре упражняюсь в этом.

— Тут немного иная специфика, — говорит Говорухин обиженным голосом, надувая губы, — твоя героиня хочет расставить сети, в которые должна попасться добыча. Мы ставим музыкальный триллер, с элементами спортивной комедии. Ну, так что же дальше, Юра? — обращается он к подруге. — Ты говори, я слушаю.

      Светлана листает толстый сценарий, временами останавливаясь на заинтересовавших её диалогах.

      Шевчук в это время рассказывает, как ему в голову пришло с помощью уволенного звукорежиссёра распространить запись в интернете с реальными звуками, которые издаёт Киркоров под фонограмму, изображая на сцене вокал.

      Гранин смотрит на него несколько времени пристально, покачивает головой и говорит многозначительно:

— Добро, Юра, нужно делать вовремя, чтобы оно казалось таковым. Вот я, опубликовал первую свою книжку в 1949 году, когда был жив ещё Сталин. Повесть «Победа инженера Корсакова», посвящёна превосходству СССР над США. А в 1989, года я понял, куда ветер подул, начал писать повести о превосходстве США над СССР. Все довольны, и я первый. А вот ты взял, и обидел хорошего человека. Да мало ли кто из нас под фанеру поёт, разве это главное?   

      Шевчук не торопясь, перекалывает поудобнее гитару, задумчиво тренькая мотивы:

— Надо что-нибудь делать. Скучно так. Книжки я не читаю и не люблю.

      Гранин продолжает качать головой.

— Нет, странный ты человек, право, странный. Бесплатно и добровольно распространяешь жидославие, а сам живёшь в покосившейся хибарке. Чего ради?

— Почему покосившейся? Нормальный дом. Конечно, не особняк, но мне хватает.

      Гранин переключает внимание на Говорухина.

— Везёт тебе, Стасик! У тебя все самые лучшие гости. Ты с ними делаешь, что хочешь, а у меня все — либо старики, либо грудные младенцы. Вот сегодня на учредительном съезде Общероссийского народного фронта ты очень толсто предупредил, что задашь сейчас "самый дурацкий вопрос" и тут же спросил: "Кого мы изберем лидером нашего движения?". Из зала стали скандировать: "Путлер, Путлер". "Голосовать будем? Других кандидатур нет? Воруй Воруевич, поздравляю Вас и сочувствую".

— Уж лизнул, так лизнул, - вставился Шевчук, - всем нам на зависть. А помнишь, что ты говорил в 2000-ом? «Путин обязан свой победе рабской психологии народа: покажи ему нового царя, он за него и голосует». Или «Я не люблю  Ельцина за пьянство и за то, что он привёл к Власти Путина».

— Юра, тебе ли соловьём заливаться? Сам-то ты, про своего прадеда что лепил? Что мол, был муллой и расстрелян за убеждения в 37 году? Покажи мне статью в УК СССР того времени, по которой можно расстрелять за свои убеждения! Говоришь, забирали в милицию, когда ходил к попам в советское время? И какое же обвинение тебе в отделении предъявляли? Уж нам-то, девушкам по вызову, горбатого лепить не надо, - огрызнулся Стасик. 

— Ну, тебя к чертовой матери, — говорит Юра сиплым, после зевка, голосом, — будь ты проклят, старая анафема!

      Говорухин вдруг с визгом срывается с места и лепет Шевчуку звонкую пощёчину, от которой тот вместе с гитарой отлетает в дальний угол комнаты. Как всегда начинается дикий гвалт. Журова тут же прячется за гранинское кресло, а Гранин бросается к Говорухину, который пинает поверженного противника. На крики прибегают главарь Ленком Маркуша Захаров с Вовкой Войновичем, но тут же получают по мордасам от Говорухина, вследствие чего сбивают последнего с ног, и вяжут. Даниил бегает вокруг, уговаривая Стасика не сопротивляться. Вспоминает блокаду Ленинграда, в качестве примера бессмысленной обороны. Поднявшийся Шевчук прицельным ударом ноги вышибает вставную челюсть своего обидчика, и Захаров с Войновичем бросив корчившегося на полу Говорухина, берутся за Шевчука. Прибегают ещё несколько педерастов, и включаются в творческий процесс буржуазной постсовесткой культуры. Потом все идут с аппетитом завтракать.     

      Но вот уже в коридорах и комнатах слышится звонкий голос Ёпрста:

— Одеваться, барышни, одеваться. Нечего рассиживаться... На работу...

[Малюта]

Быков-Зильбельтрудер — толстый, лупоглазый брюнет. В лице у него есть что-то тупое и недалёкое, напоминающее Храм Христа Спасителя. Он суетлив, любопытен, во все лезет, со всеми конфликтует, первый знает все новости, и если говорит, то говорит так много и так быстро, что у него летят брызги изо рта и на толстых губах вскипают пузыри, как у детей.

Это - да, остальное - хегня-с.

[Vassa]

Это - да, остальное - хегня-с.

  А это?

А помнишь, что ты говорил в 2000-ом? «Путин обязан свой победе рабской психологии народа: покажи ему нового царя, он за него и голосует». Или «Я не люблю  Ельцина за пьянство и за то, что он привёл к Власти Путина».