Винер "Кибернетика и общество"

[Мойша]

С другой стороны, мне хотелось бы описать такие машины языком, не слишком чуждым языку, в котором выражаются действительные процессы нервной системы и поведения человека и животного. Я совершенно убежден, что при рассмотрении реального человеческого механизма я не могу надеяться быть правым в деталях и что я могу даже ошибаться в принципе. Тем не менее если я предложу схему, которая может быть выражена в форме понятий, относящихся к человеческому разуму и человеческому мозгу, то я дам отправную точку для преодоления критики, а также шаблон, с которым можно сопоставить выполнение, ожидаемое на основе других теорий.
В конце XVII века Джон Локк полагал, что содержание разума состоит из того, что он назвал идеями. Для Локка разум совершенно пассивен, он представляет собой tabula rasa, на которой опыт индивидуума записывает свои собственные впечатления. Если эти впечатления являются частыми и совершаются либо одновременно, либо в определенной последовательности, либо в ситуациях, которые мы обычно относим к причинно-следственным связям, то, согласно Локку, эти впечатления, или идеи, будут формировать сложные идеи, обладающие известной позитивной тенденцией к удержанию составных элементов вместе. Механизм, посредством которого идеи удерживаются вместе, заключен в самих идеях; однако через все произведения Локка проходит своеобразное нежелание охарактеризовать подобный механизм. Его теория может иметь только такого рода отношение к действительности, как рисунок локомотива к работающему локомотиву. Она представляет собой диаграмму без каких-либо работающих частей. Это неудивительно, если мы примем во внимание время, когда Локк выдвинул свою теорию. Именно в австрономии, а не в технике или психологии впервые приобрела важное значение динамическая точка зрения, представление о работающих частях; и это заслуга Ньютона, бывшего не предшественником Локка,  а его современником.
На протяжении нескольких столетий наука, находившаяся в основном под влиянием аристотелевского стремления к классификации, пренебрегала современным стремлением к обнаружению способов функционирования явлений. В самом деле, в отношении изучаемых до сих пор растений и животных трудно понять, каким иным образом биологическая наука могла вступить в собственно динамический период, кроме как благодаря беспрестанному накоплению фактов, относящихся к описательной естественной истории. В качестве примера можно сослаться на великого ботаника Карла Линнея. Для Линнея виды и роды представляли собой неизменные аристотелевские формы, а не вехи в процессе эволюции; однако только на основе тщательного линнеевского описания возможно было накопить убедительные факты, доказывающие эволюцию. Первые естественные историки были практическими «фронтиерами» разума: над ними слишком сильно довлело стремление к захвату новых территорий, чтобы они могли достаточно тщательно подойти к проблеме объяснения наблюдаемых ими новых форм. На смену «фронтиеру» пришел деятельный фермер, а на смену натуралисту — современный ученый.
В последней четверти прошлого века и в первой четверти XX века другой великий ученый Иван Петрович Павлов по-своему исследовал, в сущности, ту же самую область, которую ранее изучал Локк. Однако Павлов исследовал условные рефлексы экспериментально, а не теоретически, как Локк. Более того, Павлов трактовал условный рефлекс так, как он проявляется у низших животных, а не так, как он проявляется у человека. Низшие животные не могут говорить языком человека, а говорят языком поведения. Большая часть их наиболее бросающегося в глаза поведения является эмоциональной по своим побуждениям, а большинство их эмоций связано с пищей. Павлов начал свои исследования именно с пищи и с физиологических симптомов слюноотделения. Нетрудно вставить канюлю в слюнную железу собаки и наблюдать выделение слюны, стимулируемое наличием пищи. 
Обычно многие не связанные с пищей факторы, как, например, видимые объекты, услышанные звуки и т. д., не производят никакого воздействия на слюноотделение, однако Павлов показал, что если во время кормления собаки систематически показывать известные предметы или издавать известные звуки, то одного показа предмета или одного произведения звука будет достаточно, чтобы вызвать слюноотделение. То есть рефлекс слюноотделения обусловлен предыдущими ассоциациями.

[Мойша]

Здесь перед нами на уровне рефлекса животных – нечто аналогичное ассоциации идей Локка – ассоциация, имеющая место в рефлекторных реакциях, эмоциональное содержание которых, по-видимому, очень сильно. Отметим довольно сложную природу предшествующих факторов, необходимых для того, чтобы вызвать условный рефлекс павловского типа. Прежде всего эти факторы обычно концентрируются вокруг чего-нибудь важного для жизни животного, в данном случае пищи, даже если на последующих ступенях рефлекса элемент пищи может быть целиком исключен. Мы можем проиллюстрировать важность первоначального  возбудителя павловского условного рефлекса на примере электрифицированных изгородей, окружающих скотоводческую ферму.
На скотоводческой ферме сооружение достаточно прочных, для того чтобы не выпустить бычка, проволочных изгородей является нелегким делом. Поэтому экономически выгодно заменить тяжелые изгороди этого типа изгородью с одной или двумя относительно тонкими линиями проволоки, по которой проходит ток достаточно высокого напряжения, чтобы нанести животному ощутимый удар, когда оно своим телом накоротко замыкает цепь. Бычок может несколько раз натолкнуться на эту изгородь, но после этого она выполняет свою функцию не потому, что может механически при помощи электрических разрядов отгонять бычка, а потому, что бычок выработал условный рефлекс, предохраняющий его вообще от соприкосновения с изгородью. Здесь непосредственным раздражителем, вызывающим рефлекс, является боль, а избежать боли – жизненно важно для продолжения жизни всякого животного. Условным раздражителем рефлекса является вид изгороди. Кроме голода и боли, существуют другие раздражители, ведущие к образованию условного рефлекса. Назвать их эмоциональными состояниями – значит прибегнуть к антропоморфическому языку, однако в таком антропоморфизме нет необходимости, если охарактеризовать их как состояния, имеющие вообще в жизни животного особое значение, чего нельзя сказать в отношении многих других переживаний животного. Такие переживания, назовем ли мы их эмоциональными или нет, вызывают сильные рефлексы. В формировании условных рефлексов вообще рефлекторная реакция преобразуется в одно из этих состояний раздражения. Это состояние раздражения часто возникает одновременно с действием безусловного раздражителя. Изменение вызывающего данную реакцию стимулятора должно иметь такие корреляты в нервной системе, как открытие синапсических путей, ведущих к реакции, которые в противном случае были бы закрыты, или закрытие незамкнутых синапсических путей; таким образом, это изменение представляет собой то, что кибернетика называет изменением в программной катушке.

[Мойша]

Подобному изменению в программной катушке предшествует непрерывная ассоциация старого сильного естественного раздражителя, вызывающего определенное реагирование, и  нового раздражителя, сопутствующего ему,
Старый раздражитель как бы обладает способностью изменять проницаемость этих путей, передающих сигнал в то самое время, когда он активен. Интересно, что новый активный раздражитель для своего действия не нуждается ни в каких иных свойствах, кроме факта повторяющихся совпадений с безусловным раздражителем. Таким образом, безусловный раздражитель, по-видимому, вызывает долговременное воздействие во всех путях, передающих сигнал во время своего действия, или по крайней мере в большом числе этих путей. Произвольность в выборе условного раздражителя указывает на то, что видоизмененное воздействие безусловного раздражителя широко распространено и не ограничено несколькими специфичными путями. Таким образом, мы допускаем, что может иметься некоторый вид общего сигнала, посылаемого безусловным раздражителем, однако этот сигнал активен только в тех каналах, которые передают его примерно во время действия непосредственного раздражителя. Влияние этого действия может быть непостоянным, но по крайней мере весьма долговременным. Наиболее логично предположить что местом, где происходит это производное действие, будут синапсы, в которых, по всей вероятности, подвергаются воздействию их пороги.
Представление о непрямом сигнале, распространяющемся до тех пор, пока он не найдет органа, который примет его и затем возбуждается им, не является чем-то исключительным. Сигналы этого вида применяются очень часто в качестве сигнала тревоги. Пожарная сирена является сигналом тревоги для всех граждан города, и в частности для членов пожарной охраны, где бы они не находились. В шахте, когда вследствие наличия рудничного газа мы хотим освободить от людей все отдаленные проходы, мы разбиваем трубку с этиловым меркаптаном у всасывающего воздух окна. Нет оснований полагать, что такие сигналы не могут происходить в нервной системе. Если бы мне пришлось конструировать познающую машину общего типа, то я был бы весьма склонен применить этот метод сочетания распространяющихся повсюду сигналов «тем, кого это касается», с сигналами, идущими по локализованным каналам. Разработать электротехнический метод выполнения этой задачи не слишком трудно. Это, конечно, не имеет ничего общего с заявлением, что научение у животных действительно происходит путем подобного   сочетания распространяющихся и канализированных сигналов. Откровенно говоря, я думаю, что вполне возможно, что так оно и есть, однако наши свидетельства пока еще недостаточны для подтверждения этого предположения.
Что касается природы этих сигналов «тем, кого это касается», то, допуская их существование, я еще более становлюсь на почву умозрительных заключений. Они действительно могут представлять собой нервные сигналы, однако я склонен скорее отнести их к нецифровой, аналоговой стороне механизма, ответственного за рефлекс и мысль. Отнесение синапсического действия к химическим явлениям представляет собой трюизм. Фактически в действии нерва невозможно отделить химические потенциалы от электрических, и утверждение, что некое отдельное действие является химическим, почти лишено смысла. Тем не менее если предположить, что по крайней мере одной из причин или одним из сопутствующих обстоятельств синапсического изменения является химическое изменение, проявляющееся локально, независимо от своего происхождения, то это предположение не будет идти в разрез с общепринятой точкой зрения. Наличие такого изменения вполне может обусловливаться в отдельных местах передаваемыми нервной системой выходящими сигналами. По крайней мере одинаково возможно, что изменения такого рода могут вызываться частично химическими изменениями, передаваемыми обычно через кровь, а не нервами. Возможно, что сигналы «тем, кого это касается» передаются нервной системой и проявляются в отдельных местах в форме такого рода химического действия, которое сопутствует синапсическим изменениям. Мне, как инженеру, представляется, что передача сигналов «тем, кого это касается» осуществлялась бы более экономично через кровь, чем через нервы. Однако у меня нет доказательств.

[Мойша]

Напомним, что воздействие этих сигналов «тем, кого это касается» в известной степени подобно изменениям в тех управляющих огнем зенитной артиллерии аппаратах, которые передают все новые статистические данные в приборы, а не изменениям в тех аппаратах, которые прямо передают только специфические числовые данные. В обоих случаях перед нами действие, которое, вероятно, подготовлялось в течение длительного времени и произведенные которым эффекты должны иметь место в течение длительного времени. Быстрота, с которой условный рефлекс возбуждается своим раздражителем, не обязательно указывает, что обусловливание рефлекса представляет собой сравнительно быстрый процесс. Поэтому мне представляется вполне приемлемым, что вызывающий такое обусловливание сигнал передается медленным, но распространяющимся повсюду влиянием потока крови.
Предположение, что фиксирующее влияние голода, или боли, или каких бы то ни было других раздражителей, способных вызвать условный рефлекс, передается через кровь, является уже значительным сужением моей точки зрения. Еще большим ее ограничением было бы, если бы я стремился определить природу этого неизвестного, свойственного крови влияния, если такое существует. Тот факт, что кровь несет в себе вещества, которые могут прямо или косвенно изменять нервное действие, представляется мне очень вероятным; и это подтверждается действиями по крайней мере некоторых гормонов или веществ, выделяемых органами внутренней секреции. Однако это не равносильно утверждению, что обусловливающее научение влияние, которое оказывается на синансические пороги, является продуктом специфических гормонов. Далее, соблазнительно найти общий знаменатель голода и вызываемой электрической изгородью боли в чем-нибудь, что мы можем назвать эмоцией, однако приписывать эмоцию всему, что обусловливает рефлексы, без какого-либо дальнейшего рассмотрения их специфической природы,– значит зайти слишком   далеко.
Тем не менее интересно узнать, что тот род явлений, который субъективно изображается как эмоция, может быть не только бесполезным эпифеноменом нервного действия, но и способен управлять некоторыми существенными стадиями в научении и в других, подобных процессах. Я не скажу, что это определенно так, однако я настаиваю, чтобы те психологи, которые проводят резкое и непреложное различие между эмоциями человека и эмоциями других живых организмов, с одной стороны, и реагированиями автоматических механизмов современного типа — с другой, были бы столь же осторожны в своих отрицаниях, как мне следует быть осторожным в моих утверждениях.