Дело Н.И. Вавилова

[Мойша]

Раз уж не выделили исторический раздел - заведу тему здесь.

Досталась мне по случаю интересная книга - воспоминания Юрия Вавилова об отце, генетике Н.И. Вавилове. Книга издана тиражом всего 500 экз., в продажу не поступала, была раздарена по библиотекам академических институтов, так что можно сказать - издание уникальное.
Интересна книга какой-то совершенно детской безыскусностью воспоминаний автора и наличием подлинных документов процесса с фотокопиями. Всю книгу сканить у меня нет возможности, но часть воспоминаний и документы процесса над Н.И. Вавиловым приведу. Может, и ничего кардинально нового, книг о Вавилове много. Мне показались очень интересными воспоминания, в стиле и подборке фактов которых явной коньюктуры не чувствуется.

Цитаты буду выделять синим цветом, неизбежные пропуски в тескте - (...).
Сканить-распознавать большие куски времени нет, так что если интереса не представляет - скажите, продолжать не буду.

[Мойша]

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ДЕТСТВА И ЮНОСТИ
ДЕТСКИЕ ГОДЫ В ДОВОЕННОМ ЛЕНИНГРАДЕ
Я родился в 1928 г. в Ленинграде. Мой дед по линии отца Иван Ильич Вавилов, выходец из подмосковных крестьян, был крупным предпринимателем в Москве, эмигрировавшим после Октябрьской революции в Болгарию в 1918 г. В год моего рождения он возвратился в Россию (его возвращение осуществилось с помощью моего отца) и умер в Ленинграде в том же 1928 г. Моя бабушка по отцовской линии Александра Михайловна Вавилова была дочерью художника и гравера Прохоровской мануфактуры в Москве Михаила Асоновича Постникова. Моя мать Елена Ивановна Барулина была моложе моего отца на восемь лет. Она родилась в Саратове в 1895 г. Отец матери Иван Данилович Барулин был выходцем из крестьян. Он родился в селе Букатовке, в нескольких десятках километров от Саратова вверх по Волге.
Мое детство прошло в Ленинграде, где я жил до конца мая 1941г. в доме на углу Невского проспекта и улицы Гоголя. Теперь эта улица называется Малой Морской.
Номер нашей квартиры был 13. Суеверные люди могут считать, что несчастья, постигшие нашу семью, связаны с этой цифрой. Квартира находилась на втором этаже и была довольно «сырой» и холодной: под нами находился продуктовый магазин, плохо отапливаемый зимой. Двор дома был очень маленький, так что детям оставалось очень мало места для игр, даже с использованием двора соседнего дома, соединявшегося аркой с нашим. Квартира имела четыре комнаты (в начале 1940 г. к ней была присоединена еще одна комната из соседней коммунальной квартиры). Входили мы в квартиру почти всегда с «черного» хода, с Кирпичного переулка. Сразу же за наружной дверью была маленькая кухня. Кухня, кроме наружной двери, имела еще две двери: одна - напротив входной двери вела в столовую комнату, другая, слева от входа, вела в ванную. Квартира и ванна отапливались дровами. Столовая комната размером приблизительно 20 кв. м имела камин. В столовой стоял старинный раздвижной дубовый обеденный стол, а вдоль двух стен размещались составные «американские» книжные шкафы, такие же как в кабинете Ленина в Кремле. Рядом с входной дверью в столовой на стене находился телефонный аппарат, имевший две кнопки «А» и «Б». Связь осуществлялась через телефонисток.
Из столовой можно было пройти в просторный домашний кабинет отца, минуя проход, вдоль которого также стояли книжные шкафы с доступом к книгам со стороны кабинета. В кабинете находился большой письменный стол, на котором обычно лежали стопки рукописей работ отца, его сотрудников, журналы, и необходимые ему для текущей работы книги, а также стоял большой глобус. Работая за письменным стоком, отец сидел на массивном кресле с головами львов. В кабинете было два таких кресла, а также диван и несколько простых стульев. На стене за письменным столом висела карта растительности земного шара, а на другой стене обращали на себя внимание заключенные в рамки со стеклами портреты Микеланджело, Леонардо да Винчи, Гете и Дарвина, и фотографии некоторых ландшафтов, снятые Н.И. во время его путешествий: оазис в пустыне Сахара, караван верблюдов и другие. Стену украшал также старинный кремниевый пистолет, подаренный отцу во время его поездок в Дагестан. Он был изъят среди большого числа других предметов при обыске в квартире сотрудниками НКВД 7 августа 1940 года.
Личная библиотека отца размещалась в квартире в не менее чем 15 шкафах. В библиотеке, помимо специальной литературы, посвященной вопросам сельского хозяйства, биологии, генетики, географии, была и художественная литература, например, полное собрание сочинений Гете на немецком языке. Отец также был подписан на полные академические издания сочинений Пушкина и Гоголя. В библиотеке было большое количество словарей по разным языкам, разнообразная справочная литература. Имелась Большая Советская Энциклопедия (первое издание), много географических атласов.
Я помню некоторые события своей жизни лет с четырех. В 1932-33 гг. отец совершил длительную поездку в Северную и Южную Америку, продолжавшуюся более полугода. Оттуда он присылал мне цветные открытки с видами Нью-Йоркских небоскребов, природы в американских заповедниках, видами Рио-де-Жанейро, южноамериканскими аллигаторами, пароходами, на которых он плыл по Атлантическому океану в Америку и обратно.
Возвратившись зимой 1933 г. в Ленинград, отец подводил меня к уже упомянутому большому глобусу и начинал меня экзаменовать: просил показать на глобусе Тихий и Атлантический океаны, Африку, Северную и Южную Америку. Отец нанес на глобусе жирными линиями авторучки («вечным пером», как их тогда называли) маршруты своих экспедиций по странам пяти континентов, которыми, как я понял позже, он очень гордился.

[Мойша]

Моего отца знали и любили, чувствуя его доброту, дети нашего двора на Кирпичном переулке. Когда он приезжал с работы на автомашине, дети, играющие во дворе, дружно бежали ему навстречу, здоровались с ним и просили покатать их на автомобиле. В то довоенное время автомобилей в Ленинграде было мало. Если время позволяло, отец просил шофера покатать детей немного по Ленинграду.
Из довоенного дошкольного детства запомнились события, связанные с убийством С.М.Кирова 1 декабря 1934 г. У отца были хорошие отношения с Кировым. Киров, будучи первым секретарем Ленинградского обкома партии, интересовался работой Института растениеводства, бывал в институте, выступал на организованном Н.И. Всесоюзном съезде по генетике и селекции в январе 1929 года. Поэтому неслучайно, что отец был членом комиссии по организации прощания с С.М.Кировым в Ленинграде. Я помню, что видел его дома с траурной повязкой на рукаве в день прощания ленинградцев с Кировым. Вечером, когда было уже совсем темно, в день отправки гроба с телом Кирова в Москву, я вышел на Невский проспект (тогда Проспект 25 октября) и увидел шествие огромного числа людей, заполнивших весь проспект, с зажженными факелами в направлении Московского вокзала.
В дошкольные годы я побывал в Москве всего один раз. Во время приезда в Москву в 1934 или первую половину 1935, когда отец был еще членом ЦИК (Центральный Исполнительный Комитет) и имел постоянный пропуск для входа на территорию Кремля он решил показать мне Кремль. Мы довольно быстро прошли по кремлевскому двору. Отец показал мне царь-пушку и царь-колокол.
(…)

[Мойша]

В ПЕРВЫЙ РАЗ В ПЕРВЫЙ КЛАСС
Первого сентября 1936 г. в возрасте восьми с половиной лет я пошел в школу. Маме удалось записать меня в одну из лучших тогда ленинградских школ - первую образцовую школу. Школа находилась на улице Плеханова (теперь Казанская) на углу ул.Плеханова и Демидова переулка (теперь переулок Гривцова). От нашего дома до школы было минут пятнадцать ходьбы. Я обычно шел в школу по Кирпичному переулку, потом по набережной Мойки, а затем по ул. Дзержинского (теперь восстановлено дореволюционное название - Гороховая улица). По Гороховой я доходил до ул. Плеханова и через несколько минут приходил в школу. Осенью 1936 г. я считал себя вполне самостоятельным и ходил в школу с первого сентября без сопровождения взрослых. Читать небольшие книжки, писать и началам арифметики я научился еще до школы. Зимой утром я шел в школу по темным плохо освещенным улицам: К сожалению ныне из-за криминальной обстановки в Москве моей дочери, жене или мне приходится сопровождать внучку второклассницу до школы и обратно домой после уроков, хотя школа расположена близко от нашего дома.
(…)
К школьному двору непосредственно примыкает здание Всероссийского Географического общества (до распада СССР - Всесоюзного Географического общества). Мой отец с 1931г. вплоть до ареста в 1940 г. был президентом этого общества, и я часто бывал в Географическом обществе до войны, посещал интересные лекции: «Крупнейшие города мира».
Первую нашу учительницу в первом и втором классах звали Ольга Михайловна. Это была невысокого роста симпатичная молодая женщина. Она особенно следила за отработкой хорошего почерка своих учеников. Лучшим учеником у нас в классе был Неля Конфисахар. У него был великолепный почерк, и Ольга Михайловна ставила его всем ученикам в пример. Я с ним дружил. Дружил я в первых трех классах и с Германом Яговдиком. Мой дядя Сережа (С.И.Вавилов) смеялся, когда я ему называл фамилии своих друзей по школе. Их фамилии казались ему очень смешными.
В третьем классе Ольгу Михайловну сменила другая преподавательница - Елена Федоровна. Она нам тоже нравилась. Начиная примерно с четвертого класса школы, я увлекся чтением приключенческих книг для юношества, читал Жюля Верна. Майна Рида, Вальтера Скотта и др. Книги эти тогда достать было трудно, но они были в детской библиотеке ленинградского Дома ученых, где я был записан. Помню также, что отец посоветовал мне в сороковом году прочитать книгу «Потомки скифов». К сожалению, я не запомнил автора этой великолепной книги. Я ее прочитал, не отрываясь.
30 ноября 1939 г. началась советско-финская война. Известно, что эта война была тяжелой. Советские войска несли большие людские потери. Было много убитых и раненых. К тому же зима 1939-1940 гг. отличалась суровостью. Морозы в Ленинграде и на Карельском перешейке достигали сорока градусов и более. Было много случаев тяжелых обморожений среди бойцов и командиров-участников финской кампании. Здание нашей школы было занято под госпиталь.
Наш класс «раскидали» по разным школам Октябрьского района Ленинграда. Помню, что в четвертом классе я сменил две школы и, наконец, оказался первого сентября 1940 г. в пятом классе 210-й школы на Невском проспекте - совсем рядом с нашим домом. Во время Ленинградской блокады на воротах, ведущих во двор школы, появилась надпись: «Во время артобстрела эта сторона улицы наиболее опасна». В память о блокаде эта надпись сохраняется и сейчас. В мае 1941 я закончил пятый класс 210-й школы с похвальной грамотой. Наверху похвальной грамоты слева был портрет Ленина, а справа - Сталина.

[Мойша]

Вернусь к 1937 г. В феврале этого года мне исполнилось девять лет. Конечно о суде над «троцкистско-зиновьевскими бандитами», о массовых арестах людей в этот год, год максимума сталинских репрессий, родители мне ничего не рассказывали. Этот год мне запомнился широко отмечавшимся в стране столетием со дня гибели Пушкина. Было выпущено очень много книг большими тиражами с произведениями Пушкина. Вышли первые тома первого академического собрания его сочинений. Отец был подписан на это издание. Помню, что я посмотрел фильм «Поэт и царь», в котором император Николай первый был показан как чуть ли не главный виновник гибели великого поэта.
На новый 1937 г. у нас дома, в комнате, где была столовая, поставили довольно большую елку, верхушка которой была увенчана пятиконечной звездой, почти упиравшейся в потолок. Кстати, вплоть до этого года, установка новогодних елок для детей с приглашением Деда Мороза и Снегурочки была запрещена: считалось, что это пережитки дореволюционного быта. На елке было закреплено много свечей. Внизу вокруг елки стояли ватный Дед Мороз и другие ватные игрушки. Елка была организована, как теперь говорят, с вопиющим нарушением пожарной безопасности. И вот, когда вокруг елки собрались приглашенные мною дети и на елке были зажжены свечи, через некоторое время вспыхнули ватные игрушки под елкой. Я и другие дети очень испугались. К счастью, вскоре после воспламенения в квартиру вошел отец. Он, увидев начавшийся пожар, схватил большую кастрюлю с супом, находившуюся на плите в кухне рядом со столовой, вылил суп на начавшие гореть игрушки. Начавшийся пожар отцу удалось быстро погасить.
7 ноября 1937 г. в Ленинграде, как и всюду в СССР, широко праздновалось двадцатилетие Великой Октябрьской Революции. В дни ноябрьских праздников центральная часть Ленинграда вечером была хорошо иллюминирована. Отец попросил одного из вировских шоферов покатать меня по наиболее иллюминированным улицам города. Особенно мне понравилась иллюминация военных кораблей, традиционно вошедших в Неву на время ноябрьских праздников.
К сожалению, из-за малого возраста мне не посчастливилось принять участие в длительных поездках отца на Кавказ, в Среднюю Азию, в Хибины, где были опытные станции, «отделения» Всесоюзного института растениеводства (ВИР), директором которого был мой отец, и куда отец нередко брал с собой старшего сына Олега, жившего в Москве. Олег был старше меня на целых десять лет.
Не раз отец выезжал на опытные станции Кавказа не на поезде, а на автомобиле прямо из Ленинграда. В детстве я очень увлекался автомобилями: знал почти все марки зарубежных легковых автомобилей того времени. Типов советских автомобилей в то время было совсем мало. Отец привез мне из зарубежных поездок альбом с цветными фотографиями разных марок автомобилей: Форд, Бьюик, Паккард, Линкольн, Шевроле, Испано-Сюиза и др. Помню, что я интересовался на каких автомобилях ездит Сталин: оказалось, в основном, на Паккарде. Я спрашивал об этом шоферов ВИР, с которыми был дружен. Особенно мне запомнился опытный шофер Андрей Иванович Байков, возивший отца много лет по Ленинграду и на Кавказ. После войны мне сказали, что А.И.Байков трагически погиб, перевозя во время блокады Ленинграда на грузовике людей и продукты по льду Ладожского озера -«дороге жизни».
По Ленинграду и на Пушкинскую станцию ВИР я ездил на автомашине с отцом довольно часто. Сначала, до 1938 г. был «газик» с брезентовым верхом, затем М-1 -«Эмка». Во время поездок в Пушкин, или более длительных в совхоз «Красный пахарь», где сотрудники ВИР занимались селекцией различных плодово-ягодных культур, устойчивых к северным холодам, отец обычно обсуждал научные проблемы с сотрудниками, которых брал с собой в машину. На всю жизнь я запомнил название некоторых видов и сортов пшениц: тритикум персикум, тритикум дуром, лютесенс и другие, которые я часто слышал в разговорах отца в автомобиле. Пшеница, как я теперь знаю, была его любимой культурой.
(...)

[Мойша]

Когда мне исполнилось 11 лет, мама купила мне новый фотоаппарат «Турист», и я им сфотографировал отца в его домашнем кабинете. Фотографировал я и во время поездки с мамой летом 1939 г. по каналу Москва-Волга в Калинин (теперь Тверь) на туристическом теплоходе «Вячеслав Молотов».
До войны было трудно приобрести велосипед. Наконец, это было в 1938 г. или начале 1939, отец приобрел взрослый велосипед по записи через профком ВИР. На этом велосипеде я научился ездить в Пушкине, живя летом в доме для сотрудников ВИР на Московском шоссе. Я очень полюбил езду на велосипеде и даже ездил на нем несколько раз из Пушкина в Ленинград.
Уже в детстве, лет в 9-10, я знал о сильных разногласиях моего отца с Т. Лысенко. Однажды я купил в газетном киоске напротив нашего дома газету «Социалистическое земледелие» с дискуссионными выступлениями Н.Вавилова и Т.Лысенко. Уже тогда я чувствовал неприязнь к Лысенко.
В Москве в детские дошкольные и школьные годы я побывал всего три раза вместе с мамой. О первой, дошкольной поездке, я уже упоминал.
Во время третьей поездки в Москву в 1939-м году мы с мамой жили в московской квартире отца на Земляном валу, недалеко от Курского вокзала. После гибели Валерия Чкалова, жившего в доме приблизительно напротив дома, где жил мой отец, Земляной вал переименовали в улицу Чкалова. Теперь этой части Садового кольца возвращено старое название Земляной вал. В московской квартире отец занимал две комнаты из четырех. В двух других комнатах жил во время приезда в Москву академик А. А.Чернышов, большую часть года проживавший в Ленинграде. Много лет спустя я узнал, что, несмотря на то, что я с мамой постоянно жил в Ленинграде, отец в 1938 г. прописал меня и в свою московскую квартиру.
Помню, что во время второй или третьей поездок в Москву я побывал на утреннем спектакле MXAT «Синяя птица».
Во время поездки в Москву в 1939 г. я ездил с отцом посмотреть опытные поля Института генетики Академии наук СССР, директором которого был мой отец, где был построен оранжерейный корпус и пять теплиц, а также строилось здание Института генетики.
Поля Института генетики располагались за Калужской заставой, тогда окраине Москвы. Они занимали большую территорию, где сейчас находится универмаг «Москва» и ул. Губкина, с расположенным на ней Институтом общей генетики им.Н.И.Вавилова РАН. Интересно, что, став после ареста моего отца директором Института генетики, Т.Лысенко передал прекрасное здание института, построенное в 1939-м году по проекту знаменитого архитектора Щусева, Институту удобрений, заявив, что его «мичуринская генетика» (фактически лысенковская) развивается и будет развиваться преимущественно в колхозных и совхозных хатах-лабораториях.
Я очень рад, что институты, связанные с именами моего отца и дяди, Институт общей генетики и созданный СИ. Вавиловым Физический институт им. П.Н.Лебедева РАН (где я проработал много лет) находятся рядом друг от друга.
Часто в мои довоенные школьные годы я проводил летние, а иногда и зимние каникулы в г.Пушкине (до 1937 г. - Детское Село, а до революции - Царское Село) на территории Пушкинского отделения ВИР. Жил я с мамой в двухэтажном деревянном доме, имеющем архитектурную (а теперь и историческую) ценность. В этом доме, расположенном на Московском шоссе, проживали сотрудники Института растениеводства, работавшие на Пушкинской станции ВИР. На первом этаже дома была квартира семьи заведующего отделом генетики ВИР Георгия Дмитриевича Карпеченко, а также небольшая квартира Н.И.Вавилова. Отец часто ездил в Пушкин знакомиться с работой сотрудников, проводивших эксперименты на опытных участках и в оранжереях станции. Сотрудники станции называли эти оранжереи Вавиловскими. Обсуждения отца с сотрудниками часто продолжались вплоть до полуночи. Ввиду затруднений с очень поздним возвращением в Ленинград Н.И. оставался ночевать в доме на Московском шоссе 23 (сейчас этот дом, сохранившийся после войны, значится под номером 27).
Дом 23 находился в саду. В нем вокруг дома росли разнообразные деревья: дубы, вязы, два кедра, ель, тополь серебристый и другие, а также яблони. Мальчишки, включая меня, обычно обрывали плоды этих яблонь еще недозревшими.
Недавно две санкт-Ленинградские школьницы 10-го и 11 -го классов сестры Оснидские, Лена и Ирина, провели интересное краеведческое исследование о доме по Московскому шоссе 27(23), назвав свою работу «Дом, который нельзя забыть» (Люди и судьбы).

[Мойша]

(…)
После внезапного ареста Николая Ивановича 6 августа 1940 г. во время его экспедиции на Западную Украину мама делала все возможное в ее силах, пытаясь вызволить моего отца из тюрьмы. В октябре 1940 г. она ездила в Москву и с огромным трудом попала на прием к прокурору СССР Бочкову. Копию письма мамы Бочкову мне удалось получить в архиве Главной военной прокуратуры Российской Федерациии в 2002 г. Оно публикуется впервые в этой книге. Второй раз мама приезжала в Москву хлопотать об отце в марте 1941 г. В конце мая 1941 г., после окончания пятого класса в Ленинграде, я с мамой приехал в подмосковный поселок Ильинское (по Казанской железной дороге), чтобы провести лето на даче отца Галины Сергеевны Карпеченко Сергея Ивановича Осипова. Мы были приглашены туда женой Георгия Дмитриевича Карпеченко и ее родителями. Будучи родственниками арестованного НКВД Г.Д. Карпеченко, они не побоялись пригласить жить летом 1941 г. на своей даче семью Н.И. Вавилова.
Приглашение Г.С.Карпеченко и ее родителей моей маме приехать с сыном на лето 1941 г. на дачу в Ильинское спасло нас с мамой от гибели в блокадном Ленинграде. Эвакуировать из Ленинграда семью бывшего директора Института растениеводства (ВИР) в город Красноуфимск на Урале, куда был эвакуирован ВИР летом 1941 г., лысенковская администрация института, пришедшая к руководству институтом вскоре после ареста моего отца, не стала бы. Кстати, после ареста Н.И.Вавилова большинство сотрудников ВИР прекратили какие-либо контакты с мамой, боясь преследований НКВД.
В Ильинском мы с мамой жили около двух месяцев. Там нас и застала война. Помню первый налет немецкой авиации на Москву 22 июля 1941г. и несколько последующих налетов. Над Москвой стояло огненное зарево, вызванное пожарами от зажигательных немецких бомб и стрельбой наших зенитных батарей. Это зарево было хорошо мне видно, когда я залезал на большую ель, росшую на дачном участке С.И.Осипова. Опасаясь падения немецких авиабомб на дачный дом, брат Галины Сергеевны Карпеченко Николай Сергеевич, вместе со своим отцом, вырыли небольшое бомбоубежище глубиной метра два. Сверху оно было перекрыто толстыми бревнами. Конечно, такое бомбоубежище могло защитить только от осколков авиабомб.
Мимо железнодорожной станции «Ильинское» проносилось большое количество товарных поездов, открытые вагоны которых были заполнены едущими на фронт мобилизованными призывниками.

(…)
К сожалению, лишь несколько лет тому назад я осознал, что Галина Сергеевна и ее отец СИ. Осипов, пригласив маму и меня на лето приехать и жить на их даче в Ильинском, фактически спасли нам жизнь. Дело в том, что если бы мы остались после начала войны в Ленинграде, то почти наверняка погибли бы в Ленинградскую блокаду. Мама погибла бы быстро, она ведь была инвалидом 1-й группы. Эвакуировать нас вместе с отцовским институтом в Красноуфимск, куда были эвакуированы сотрудники ВИР, не стали бы, ибо мы были членами семьи «врага народа» Н.И. Вавилова.

[Мойша]

САРАТОВ
В начале августа сорок первого года, когда немецкая армия развивала наступление на Москву, а наши войска отступали, ведя тяжелые бои, а в Москве продолжалась эвакуация женщин с детьми в восточную часть страны, маме удалось вместе со мной уехать из Ильинского в ее родной город Саратов. Отъезд в Саратов осуществился благодаря большим усилиям маминого брата Константина Ивановича Барулина, очень заботившегося о нас. Он добыл эвакуационные удостоверения для мамы, инвалида первой группы, эвакуируемой вместе с несовершеннолетним сыном; без такого документа невозможно было достать билет на поезд. К.И. Барулин проводил нас на вокзал и посадил в поезд. Доехали мы благополучно, избежав налетов немецкой авиации.
В Саратове недалеко от центра города на Первомайской улице в частном доме жила сестра мамы Полина Ивановна Барулина с мужем Максимом Петровичем Давыдовым и их сыном Геннадием, студентом геологического факультета Саратовского университета. П. И. Барулина жила очень скромно. Она работала библиотекарем в городской библиотеке, а ее муж был проректором университета по заочному обучению. Геннадий Давыдов примерно через год после начала войны был призван в армию. Перед отправкой на фронт он обучался в танковом училище и получил звание техника-лейтенанта. Во время его приезда с фронта на непродолжительную побывку, мы с ним играли в шахматы, которыми я начал увлекаться еще в Ленинграде, учась в четвертом классе школы.
Одноэтажный дом, в котором мы поселились в Саратове, принадлежал родителям мамы и после их кончины вскоре после гражданской войны перешел в собственность их детей: двух братьев Константина Ивановича и Николая Ивановича Барулиных и двух сестер Полины Ивановны и Елены Ивановны.
В небольшом дворе дома во время войны был огород в несколько грядок. По соседству в том же дворе был небольшой одноэтажный дом, где жили два двоюродных брата мамы: Николай и Лаврентий Сокулины. У Николая во время войны родилась дочь Ирина. Сейчас она доцент Кафедры кибернетики Саратовского университета, я поддерживаю с ней дружеские отношения.
Приехали мы в Саратов недели за две до начала учебного года. Война, как мне тринадцатилетнему подростку представлялось тогда, осенью сорок первого года, не очень чувствовалась в Саратове. В то время Саратов был удаленным от мест военных действий тыловым городом. Меня приняли в шестой класс школы. В моем классе оказалось много детей, мальчиков и девочек, приехавших в Саратов из разных городов. В основном это были дети, эвакуированные из Ленинграда и Москвы.
Но одна девочка приехала из Владивостока. Оттуда тоже эвакуировали детей в связи с возможным вступлением Японии в войну с СССР на стороне гитлеровской Германии. В первый день занятий классная руководительница спросила девочку - откуда она приехала. Девочка под громкий смех учеников ответила, что она «акуировалась» из Владивостока. Дети смеялись как неправильно произнесенному слову, так и тому, что им казалась тогда смешной эвакуация из Владивостока, когда война шла на западе и в центральной части СССР.
Школа находилась недалеко от центра города, площади Революции, где до и после войны устраивались демонстрации 1 мая и 7 ноября. В этой школе, номер которой не помню, я проучился два учебных года: в шестом и седьмом классах. После окончания седьмого класса меня перевели в другую школу, мужскую № 21. В то время вышло правительственное постановление о раздельном обучении мальчиков и девочек. 21-я школа находилась на улице Рахова, бывшей Камышинской, недалеко от Большой горной улицы. В этой школе я учился в восьмом и девятом классах. В обеих саратовских школах, где мне довелось учиться во время войны, школьники да и, пожалуй, учителя не знали, что отец мой был арестован как «враг народа». Только в конце шестидесятых годов мне стали известны подробности заключения отца в тюрьмах от писателя Марка Поповского, каким-то чудом допущенного к прочтению следственного дела Н.И. Вавилова. Стало известно, что в конце октября 41-го года после двухнедельного тяжелейшего этапа в товарных вагонах мой отец, находившийся перед этапом, начавшимся 15 октября, во внутренней тюрьме НКВД на площади Дзержинского (ныне Лубянка), был заключен в Саратовскую тюрьму № 1. Тюрьма находилась на Астраханской улице и до нее от нашего дома было приблизительно 15 минут ходьбы. Мы с мамой долго не знали о судьбе отца. Мы думали, что он по-прежнему находится в московской тюрьме, а он мучился в саратовской тюрьме, находившейся близко от дома, где жила его семья.
Из книги Марка Поповского, опубликованной им на русском языке впервые в США в начале 80-х годов, мне также стало известно, что мама, не зная, что отец в Саратове, тайком от меня находила каким-то образом возможность послать отцу в Москву по почте несколько посылок с продуктами, купленными за счет экономии денег, присылаемых ей академиком Сергеем Ивановичем Вавиловым из Йошкар-Олы почтовыми переводами.

[Мойша]

СИ. Вавилов находился в то время в Йошкар-Оле в эвакуации вместе с руководимым им Государственным оптическим институтом, имевшим важнейшее оборонное значение. Весной 42-го года мама получила от дяди Сережи письмо, в котором он сообщал, что приглашает меня приехать в Йошкар-Олу на период летних школьных каникул. Я ответил ему открыткой. В ней, отправленной 20 июля 1942 года, я написал: «Дорогой дядя Сережа! Большое спасибо тебе за приглашение приехать на лето к вам. Но я решил поехать с мамой в деревню, так как мне не хочется оставлять её одну в Саратове. К тому же меня, наверное, возьмут (в конце лета) со школой работать в колхоз. В деревню мы едем вверх по Волге в 150 километрах от Саратова к маминым знакомым. Там, говорят, неплохо с продовольствием, во всяком случае лучше, чем тут в Саратове...».
Эту открытку СИ. Вавилов сохранил. Она находится в архиве Академии наук.
Сохранил он и письма к нему моей мамы. Так, в письме к СИ. Вавилову от 7 декабря 1943 года мама писала: «Деньги от Вас получаем регулярно. Не нахожу слов, чтобы выразить Вам глубокую благодарность. Без Вашей помощи нам бы не просуществовать это время...».
Деревня, куда мы с мамой поехали на большом катере, называлась Букатовка. Оказалось, что она была родиной маминого отца Ивана Ефремовича Барулина. В открытке к СИ. Вавилову я значительно преувеличил расстояние до этой деревни от Саратова. Она находится от него не далее -50 км и расположена на реке Тережке, притоке Волги.
(...)
После возвращения из Букатовки, мальчиков нашей школы направили недели на две на сельхозработы в семхоз, находившийся неподалёку от города. Мы собирали в поле скошенную кормовую траву в копны для вывоза её на грузовике.
Жить в Саратове во время войны моей маме было очень трудно. Я же переносил эти трудности гораздо легче. На продуктовые иждивенческие карточки нам выдавали в день по 300 г черного хлеба на человека.
(...)
Дома в нашей комнате была железная печка-буржуйка, которая быстро согревала холодную комнату и на которой мама готовила скудный обед. К сожалению, очень быстро после погасания огня в такой печке комната остывала и приходилось одевать пальто. Дрова для буржуйки я пилил один двуручной пилой на козлах, которые были в нашем дворе.
Пойти помыться в баню была проблема. Жидкое мыло также выдавали по карточкам. У нас появились вши.
Как я уже упоминал, жить маме в военные годы в Саратове было, конечно, неизмеримо тяжелее, чем мне. Со своими больными руками она стирала белье, готовила мне и себе еду и даже штопала мне чулки и носки. Она пыталась устроиться на какую-нибудь работу в Сельскохозяйственный институт Юго-востока, где у нее были знакомые ученые, но её не принимали. Пенсию по инвалидности она тоже не смогла получить - в Собесе ей сказали, что жене «врага народа» никакой пенсии не будет. Так и жили мы в Саратове по-прежнему фактически на денежные переводы дяди Сережи из Йошкар-Олы. После школы или в выходной день я любил ходить на пристань на берег Волги. Там иногда можно было встретить телеги или грузовики, нагруженные колобом - так саратовские мальчишки военной поры называли жмых - твердые плитки; остававшиеся на фабрике, где вырабатывали подсолнечное масло в процессе его производства. Этот колоб можно было жевать - он неплохо утолял чувство голода, которое, правда, у меня бывало не так часто.
(…)
Электричество в саратовских домах во время войны часто отключали, особенно по вечерам, когда я приходил из второй смены школы. Я помню, что во время учебы в девятом классе, я с большим интересом читал с коптилкой «Войну и мир» Толстого, а также «Граф Монте Кристо» Дюма. Наверное, такое долгое чтение с коптилкой и испортило мне глаза. Начав посещать лекции в университете в 1946 году в Ленинграде, я обнаружил, что страдаю близорукостью, пришлось заказать очки.
Осенью 1942 года Саратов подвергся несколько раз налетам немецкой авиации. Немцы бомбили заводские окраины города, где был расположен нефтеперегонный завод «Крекинг» и авиационный. Эти налеты приводили к пожарам и, по-видимому, к большому ущербу. Выходя на улицу из дома, можно было видеть, что небо в направлении на заводской район Саратова было окутано черным дымом. К счастью, наша военная авиация и, по-видимому, система ПВО города работали хорошо. На центральной площади города, площади Революции, был установлен остов сбитого немецкого бомбардировщика для подъема боевого духа саратовцев. Многие здания Саратова во время войны были заняты под госпитали. Однажды, проходя по Радищевской улице, я видел как из автобуса выносили тяжелораненых, эвакуированных со Сталинградского фронта, до которого от Саратова всего несколько сот километров. Было очень тяжело видеть людей с ампутированными ногами и руками.

[Мойша]

Летом или осенью 1942 года в Саратов удалось эвакуировать из блокадного Ленинграда профессоров и преподавателей Ленинградского университета с семьями. Их разместили в одной из больших гостиниц в центре города. От них мы узнали подробности о страшной блокадной зиме 41-го - 42-го годов в Ленинграде. Еще до войны я дружил с Аликом Шванвичем, сыном профессора ЛГУ Бориса Николаевича Шванвича, крупного ученого-энтомолога, хорошо знавшего моего отца. Алексей Шванвич был примерно на год старше меня. Я очень обрадовался, когда узнал, что среди эвакуированных в Саратов из блокадного Ленинграда семей сотрудников ЛГУ была и семья Б.Н. Шванвича. Им удалось выжить в неимоверно тяжелых условиях блокадной зимы в осажденном Ленинграде, но они заболели дистрофией.
В Саратове семьи эвакуированных сотрудников Ленинградского университета получали специальные обеды и пайки, чтобы восстановить их здоровье. Я иногда ходил с Аликом Шванвичем на прогулки по окрестностям Саратова на Лысую гору. Вскоре, однако, Алексей Шванвич уехал из Саратова в Куйбышев, где поступил в подготовительное отделение военно-морского училища и после года обучения был зачислен курсантом военно-морского .инженерного училища им. Дзержинского, эвакуированного во время войны из Ленинграда в Куйбышев.
Живя в Саратове, я как-то не замечал, что моя бедная мама была одета очень плохо. А вот что написал об этом писатель Марк Поповский в своей книге «Дело академика Вавилова»: «Селекционер из Днепропетровска И.С. Чернобривенко, встретивший Барулину в Саратове летом 1942 года (наверное до нашей поездки в деревню Букатовку, - Ю. В.) вспоминает, что «выглядела жена Вавилова до крайности истощенной, одета была нищенски». И далее в этой же книге М. Поповский пишет: «В начале этой зимы (после кончины отца в Саратовской тюрьме 26 января 1943 года, Ю.В.) Елену Ивановну вызвали в «серый дом» - Саратовское управление НКВД. По воспоминаниям ее сестры, Полины Ивановны Барулиной, шла она туда с едва скрываемым ужасом: ей казалось, что власти готовятся арестовать сына Юру, которому не исполнилось еще и пятнадцати. О сыне работники госбезопасности не вспоминали, зато настойчиво выспрашивали, где и когда Барулина видела в последний раз своего мужа академика Вавилова, что она о нем знает. О том, что Николай Иванович умер, о том, что находился он все эти месяцы здесь же в Саратове, ей так и не сказали. Об этом Елена Ивановна узнала более чем через год...» В июле 1943 года неожиданно для меня и мамы в Саратов приехал на один день мой брат Олег. Олег был старше меня почти на 10 лет. После окончания в 1941-м году физфака МГУ он поступил на работу в Физический институт им. П.Н. Лебедева Академии наук (ФИАН). Его мать Екатерина Николаевна Сахарова была первой женой Николая Ивановича. Олег обожал нашего отца, а мать, как я узнал много позже, к сожалению, ценил мало. Отец брал его во многие поездки по Советскому Союзу: на Кавказ, Среднюю Азию, в Хибины, в г. Козлов (ныне Мичуринск) к И.В. Мичурину и другие места. В 1931 году отец взял с собой 13-ти летнего Олега даже в Англию в Лондон, куда он поехал на Международный конгресс по истории науки в составе большой делегации советских ученых, возглавляемой Н.И. Бухариным. Бухарин уже тогда находился в опале у Сталина. Он был действительным членом Академии наук и хорошо относился к моему отцу. Сохранилась открытка отца к моей маме. Отец в ней сообщил, что летит в Лондон вместе с Олегом и Бухариным в одном самолете. Открытка была отправлена из Берлина, где самолет совершил промежуточную посадку. Отец писал, что Бухарин и Олег чувствуют себя хорошо, а он плохо, так как с трудом переносил качку на море и в самолетах того времени.
Очень скоро после разговора Олега наедине с мамой мы с ним пошли в Областное управление НКВД, находившееся в центре Саратова. Помню, что Олег постучал в окошко приемной, а я стоял рядом. Олег откуда-то узнал, что отец находился в тюрьме в Саратове. Дежурный сотрудник НКВД через некоторое время ответил Олегу, что справку о Н.И. Вавилове в Саратове ему не дадут, надо обращаться в НКВД в Москве.
В то время в Саратове я не очень-то осознавал какие тяжелейшие переживания испытала моя мать в связи с приездом Олега и его сообщением, что отец находился в Саратовской тюрьме.
Из Саратова Олег поехал в Москву. В это время (лето 1943 года) эвакуированные в Казань сотрудники ФИАН начали возвращаться в Москву. В Москве Олег пошел в приемную НКВД получить сведения об отце, которые нам отказались дать в саратовском управлении НКВД. Ему устно сообщили, что отец, находившийся в саратовской тюрьме, скончался. Дату смерти сообщить отказались.
Олег сообщил об этом Сергею Ивановичу в Йошкар-Олу, а затем сообщил и моей маме. Мама долго скрывала от меня это трагическое известие. Я узнал об этом от нее только после нашего возвращения из Саратова в Ленинград.

[Мойша]

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЛЕНИНГРАД
В конце июля 1945 года для меня совершенно неожиданно в наш дом принесли телеграмму из Москвы с грифом «Правительственная», адресованную мне.
В телеграмме было напечатано примерно следующее: «Сотруднику Академии наук СССР Ю.Н. Вавилову надлежит выехать к месту работы в Ленинград вместе с матерью Е.И. Барулиной» Подпись: «Вице-президент Академии наук СССР генерал-полковник Л.А. Орбели». Эта телеграмма была послана в Саратов конечно по просьбе СИ. Вавилова, ставшего 17 июля 1945 года Президентом Академии наук СССР с согласия Сталина.
Нас провожал на поезд Николай Ананьевич Тюмяков, саратовский ученый, профессор-растениевод, хорошо знавший моего отца. Во время войны он работал главным агрономом подсобного хозяйства Юго-Восточной железной дороги. Он же приобрел нам билеты на поезд в Москву. В Москве мы с мамой жили дня три в очень маленькой комнате маминого брата профессора К. И. Барулина рядом с метро «Красные ворота».
На следующий день после приезда в Москву мы пошли к дяде Сереже. Он временно, до окончания ремонта второго этажа в двухэтажном особняке на Арбате, жил в номере люкс гостиницы «Москва» на Охотном ряду, рядом с Красной площадью. У дяди Сережи, как академика и директора Физического института Академии наук, еще с довоенных времен была небольшая квартира на улице Спиридоновка, но, видимо, Президиум Академии наук по согласованию с правительством решил, что Президенту Академии не пристало жить даже временно в квартире на Спиридоновке.
Позднее мне стало известно, что Президиум Академии наук решил предоставить для проживания дяди Сережи с семьей второй этаж небольшого, очень скромного по нынешним временам, особняка, занимаемого до своей кончины знаменитым ученым, академиком Владимиром Ивановичем Вернадским. Особняк этот находился на Арбате в Дурновском переулке, недалеко от его пересечения с улицей Вахтангова. Рядом была известная старым москвичам небольшая площадь, называвшаяся «Собачьей площадкой».
В гостинице «Москва» мама разговаривала с дядей Сережей минут тридцать без моего участия, я в это время находился в соседней комнате гостиничного номера. Разговор мамы касался в основном, как я от нее вскоре узнал, нашего устройства на проживание в Ленинграде. Дело в том, что в 1944 году, после снятия блокады Ленсовет решил выселить семью «врага народа» академика Н.И. Вавилова с занимаемой ею довольно большой квартиры на углу улицы Гоголя и Невского проспекта, предоставив эту квартиру балерине Кировского театра Наталье Дудинской. Дядя Сережа об этом узнал и заранее побеспокоился о временном жилье для мамы и меня в Ленинграде.
Дядя Сережа рассказал маме, что руководство Всесоюзного географического общества, президентом которого мой отец был вплоть до ареста в августе сорокового года, позаботилось о том, чтобы большое число книжных шкафов с книгами отца и наиболее ценная мебель были вывезены из нашей квартиры в помещение географического общества. Дядя Сережа сообщил также маме, что он договорился с дочерью первого советского президента Академии наук А.П. Карпинского с Е.А. Толмачевой-Карпинской уступить временно нам одну из двух квартир, занимаемых ее семьей в знаменитом «Доме академиков» на набережной лейтенанта Шмидта: так иногда называют этот дом в Ленинграде (Ленинграде). В этом доме, построенном в пятидесятых годах восемнадцатого века, считающегося памятником архитектуры классицизма, проживали помимо А.П. Карпинского многие выдающиеся русские ученые, физиолог И.П. Павлов, физик В.В. Петров, математики В.А. Стеклов и М.В. Остроградский, востоковед И.Ю. Крачковский и другие.
Во время короткого пребывания в Москве после приезда в столицу из Саратова в начале августа 1945 года, я ездил в ФИАН повидаться с братом Олегом. Разговаривал я тогда с Олегом недолго в вестибюле Института. Вход в ФИАН (тогда Институт находился в старом здании на 3-й Миусской улице) в то время был свободным.
На следующий день К.И. Барулин проводил маму и меня на скорый поезд в Ленинград. Вещей у нас было мало и я вполне справлялся с их переносом.

[Мойша]

Во время поездки на поезде из Москвы в Ленинград я подолгу смотрел в окно в коридоре вагона. Запомнились мне многочисленные следы войны. Почти все вокзалы станций, встречавшиеся на пути в Ленинград, были превращены в руины. Приехав в Ленинград, мы прямо с вокзала поехали на Васильевский остров. Об этом доме и квартире уже рассказывалось выше. В эту квартиру заранее, благодаря управляющему делами ленинградского отделения Академии наук Ивану Андреевичу Ванину, выполнявшему просьбу СИ. Вавилова, была привезена часть мебели из нашей ленинградской квартиры, ремонтируемой для Н. Дудинской, а также 5 книжных шкафов с частью особенно ценных для памяти об отце книг, отобранных мамой из его личной библиотеки. Уступленная на время (как оказалось на целых почти 5 лет) Е.А. Толмачевой-Карпинской квартира состояла из одной большой комнаты и второй совсем маленькой. Книжные шкафы позволили перегородить большую комнату на две приблизительно равные части. В одной из них располагалась мама, в другой жил я.
Сразу после приезда в Ленинград я отнес свои документы в школу, расположенную поблизости от нашего дома. Примерно через месяц занятий в этой школе часть школьников из десятого класса была переведена в другую школу, мужскую школу № 24, находившуюся на Среднем проспекте Васильевского острова. Эта школа была очень хорошей. Не случайно она носила имя великого баснописца И.А. Крылова. Из преподавателей мне особенно запомнилась уже весьма пожилая преподавательница литературы, награжденная орденом Ленина, а также преподаватель математики Нина Александровна Кирсанова. Она была очень строгим, но хорошим педагогом, не давала поблажек своим ученикам, мы решали довольно сложные задачи по стереометрии, тригонометрии и примеры по алгебре. Перед контрольными работами по математике для поднятия бодрости духа пели «Врагу не сдается наш гордый Варяг, пощады никто не желает....»
Почти все ученики Кирсановой хорошо сдавали экзамены по математике на аттестат зрелости и вступительные экзамены по математике в ВУЗы Ленинграда. Через несколько лет после окончания школы я узнал, что Н.А. Кирсанова была удостоена звания Героя Социалистического Труда.
В июне 1946 года я закончил среднюю школу и, благодаря удачно сданным экзаменам, получил аттестат зрелости с серебряной медалью. Перед началом экзаменов я не ожидал, что получу медаль. Золотыми и серебряными медалями было удостоено человек восемь выпускников нашего класса. Мы с мамой были очень счастливы этой медали, особенно в связи с тем, что в то время она давала возможность поступить в любой ВУЗ Ленинграда без экзамена. Я подал заявление на физический факультет Ленинградского университета и в конце августа был зачислен студентом 1-го курса физфака. Меня иногда спрашивают, как мне удалось поступить в университет, несмотря на то, что власти считали моего отца «врагом народа». Он был посмертно реабилитирован в 1955 году.
Здесь, возможно, сыграли роль прогрессивные взгляды руководителей Ленинградской партийной организации, многие из которых через несколько лет были расстреляны. В анкете, которую я заполнил при поступлении в Ленинградский университет, не было вопроса о репрессированных ближайших родственниках. Через шесть лет дочь соратника отца, крупного генетика Г.Д. Карпеченко, расстрелянного в июле 1941 года, Валя Карпеченко, несмотря на окончание школы с золотой медалью, не смогла поступить на филологический факультет Московского университета из-за того, что ее отец был репрессирован.

На этом воспоминания Ю.Н. Вавилова закончились.

[Eok]

Насколько мне известно Н. И. Вавилова допрашивал и пытал по 8 часов в день чеченский следователь, во время Великой Отечественной Войны переметнувшийся на сторону пронемецких чеченско-сепаратиских бандформирований (НКВД зафиксировало его переписку с чеченскими мятежниками, где он выражал им свою всяческую приязнь и поддержку). К сожалению ссылка, по которой я вычерпал данную инфу в настоящее время недоступна, но на всякий случай я её всё равно привожу.
http://conrad2001.narod.ru/russian/about_grozny/groz_text_20.htm

[Eok]

Ссылочка http://conrad2001.narod.ru/russian/about_grozny/groz_text_20.htm наконец-таки заработала и поэтому можно процитировать:
Райком закрыт - все ушли в банду

Возникает резонный вопрос: а куда же все это время смотрели местные органы внутренних дел? НКВД Чечено-Ингушетии возглавлял тогда капитан госбезопасности Султан Албогачиев, ингуш по национальности, до этого работавший в Москве следователем. В этом качестве он отличался особой жестокостью. Особенно это проявилось во время следствия по делу академика Николая Вавилова. Именно он вместе с бывшим ответственным секретарем "Московского комсомольца" Львом Шварцманом, по словам сына Вавилова, пытал академика по 7-8 часов подряд (Вавилов Ю.Н. Отец умирал рядом, а мы об этом не знали ... // Комсомольская правда. 17 января 2000 г.).

Усердие Албогачиева не прошло незамеченным - получив повышение, он накануне Великой Отечественной войны вернулся в родную республику. Однако вскоре выяснилось, что новоиспеченный нарком внутренних дел Чечено-Ингушетии отнюдь не горит желанием выполнять свои прямые обязанности по искоренению бандитизма. Об этом свидетельствуют многочисленные протоколы заседаний бюро Чечено-Ингушского обкома ВКП(б):

- 15 июля 1941 года: "Нарком тов. Албогачиев не укрепил организационно наркомат, не сплотил работников и не организовал активной борьбы с бандитизмом и дезертирством".

- начало августа 1941 года: "Албогачиев, возглавляя НКВД, всеми путями отмежевывается от участия в борьбе с террористами".

- 9 ноября 1941 года: "Наркомат внутренних дел (нарком т. Албогачиев) не выполнил постановления бюро Чечено-Ингушского обкома ВКП(б) от 25-го июля 1941 года, борьба с бандитизмом до последнего времени строилась на пассивных методах, в результате бандитизм не только не ликвидирован, а наоборот активизировал свои действия".

В чем же была причина такой пассивности? В ходе одной из чекистско-войсковых операций военнослужащими 263-го полка Тбилисской дивизии войск НКВД лейтенантом Анекеевым и старшиной Нециковым был обнаружен вещмешок Исраилова-Терлоева с его дневником и перепиской. В этих документах находилось и письмо от Албогачиева следующего содержания:

"Дорогой Терлоев! Привет тебе! Я очень огорчен, что твои горцы раньше положенного времени начали восстание (Имеется в виду восстание октября 1941 года - И.П.). Я боюсь, что если ты не послушаешь меня, и мы, работники республики, будем разоблачены ... Смотри, ради Аллаха, держи присягу. Не назови нас никому.

Ты же разоблачился сам. Ты действуй, находясь в глубоком подполье. Не дай себя арестовать. Знай, что тебя будут расстреливать. Связь держи со мной только через моих доверенных пособников.

Ты пиши мне письмо враждебного уклона, угрожая мне возможным, а я тоже начну преследовать тебя. Сожгу твой дом, арестую кое-кого из твоих родственников и буду выступать везде и всюду против тебя. Этим мы с тобой должны доказать, что будто мы непримиримые враги и преследуем друг друга.

Ты не знаешь тех орджоникидзевских агентов ГЕСТАПО, через которых, я тебе говорил, нужно послать все сведения о нашей антисоветской работе.

Пиши сведения об итогах настоящего восстания и пришли их мне, я их сразу сумею отослать по адресу в Германию. Ты порви мою записку на глазах моего посланника. Время опасное, я боюсь.

10.XI.1941 г.".

(ГАРФ. Ф.Р.-9478. Оп.1. Д.55. Л.1-9).

Под стать Албогачиеву (чью просьбу о враждебном письме Исраилов добросовестно выполнил) были и его подчиненные. О предательстве начальника отдела по борьбе с бандитизмом НКВД ЧИ АССР Идриса Алиева я уже писал. На районном уровне в органах внутренних дел республики также имелась целая плеяда изменников. Это начальники райотделов НКВД: Старо-Юртовского - Эльмурзаев, Шароевского - Пашаев, Итум-Калинского - Межиев, Шатоевского - Исаев, начальники райотделов милиции: Итум-Калинского - Хасаев, Чеберлоевского - Исаев, командир истребительного батальона Пригородного райотдела НКВД Орцханов и многие другие.

Чего уж говорить о рядовых сотрудниках "органов"? Документы пестрят фразами типа: "Сайдулаев Ахмад, работал оперуполномоченным Шатоевского РО НКВД, в 1942 году ушел в банду", "Иналов Анзор, уроженец с. Гухой Итум-Калинского района, бывший милиционер Итум-Калинского районного отделения НКВД, освободил своих родных братьев из КПЗ, арестованных за дезертирство, и скрылся, захватив оружие" и т.п.

Не отставали от чекистов и местные партийные руководители...
 
Подобные примеры можно приводить бесконечно, но думается, что изложенного здесь с лихвой хватит, чтобы убедиться в массовом предательстве чеченцев и ингушей в годы Великой Отечественной войны. Выселение эти народы заслужили полностью. А о том как оно проходило на самом деле, речь пойдет в нашей заключительной статье.

[Eok]

НКВД Чечено-Ингушетии возглавлял тогда капитан госбезопасности Султан Албогачиев, ингуш по национальности, до этого работавший в Москве следователем. В этом качестве он отличался особой жестокостью. Особенно это проявилось во время следствия по делу академика Николая Вавилова. Именно он вместе с бывшим ответственным секретарем "Московского комсомольца" Львом Шварцманом, по словам сына Вавилова, пытал академика по 7-8 часов подряд (Вавилов Ю.Н. Отец умирал рядом, а мы об этом не знали ... // Комсомольская правда. 17 января 2000 г.).

(капитан госбезопасности Султан Албогачиев, ингуш по национальности, до этого работавший в Москве следователем. В этом качестве он отличался особой жестокостью. Особенно это проявилось во время следствия по делу академика Николая Вавилова. Именно он вместе с бывшим ответственным секретарем "Московского комсомольца" Львом Шварцманом словам сына Вавилова, пытал академика по 7-8 часов подряд). Приблизительно тот же расклад наблюдается и при большей части иных невинно репрессированных

Бен-Гурион и Голда Меир тоже бывшие НКВДшники

 в своё время именем пролетарской социалистической революции запытывавшие до смерти или отправлявшими в сталинский ГУЛАГ совершенно невинновных людей

   Скажи спасибо, что все не вырезал.

[Правдолюб]

Я пару месяцев назад открыл аналогичную тему в Науке и Технике: Отец русской генетики Т.Д. Лысенко и паразит Н.И. Вавилов - советую ознакомиться с доводами и ссылками.

[Мойша]

Отец русской генетики Т.Д. Лысенко и паразит Н.И. Вавилов

На редкость безграмотный текст, вполне достойный заповедника гоблинов - раздела наука и техника.

[Мойша]

Продолжаю приводить документы из книги Ю.Н. Вавилова.

Есть интересная пара документов - письмо американского ученого Чарльза Давенпорта в госдеп США и ответ из госдепа, датированные 1936 годом. Текст письма все желающие могут прочитать ниже, а ситуация забавная: публикация в "Нью-Йорк Таймс" о травле советских ученых и общественный протест против травли уж очень сильно напоминают 70-80 гг. и всемирную возню вокруг диссидентов. Судя по этим документам - арест Вавилова в 40 г. вовсе не был спонтанным и безосновательным, спровоцированным доносом, какая-то политическая, не связанная с наукой возня вокруг Н.И. Вавилова велась довольно долго.



                                     

[Мойша]

ГОСУДАРСТВЕННОМУ СЕКРЕТАРЮ
ВАШИНГТОН, Д.К.

Дорогой Сэр!

«Нью-Йорк Таймс» сообщила, что Седьмой Международный генетический конгресс, намеченный в Москве на август 1937 года, отменен по решению Советского правительства. Мы также узнали что профессора Вавилов и Агол арестованы в Киеве а профессор С.Г. Левит находится под угрозой ареста.
Я буду рад, если Вы передадите подходящим дипломатическим способом мой протест как их коллеги-генетика правительству СССР по поводу преследования моих коллег.
Все генетики, как и другие ученые, должны быть преданны не только своей стране, но и своей науке. Именно благодаря преданности науке они совершают открытия и получают новые знания, чрезвычайно ценные как для собственных стран, так и для других цивилизованных государств. Если какая-либо страна будет настаивать на преданности исключительно себе, то в этом случае все академии и ученые прекратят посылать туда свои научные публикации только по той причине, что подчинение такой декларации поставило бы ученых этой страны вне научного сообщества, которое является по своей сущности интернациональным.
Если газетное сообщение верно, то я как генетик решительно протестую по поводу действий Советского правительства в отношении моих коллег Левита, Агола и Вавилова. Этим ученым принадлежат исследования высочайшего уровня, и именно благодаря их научной активности мировое сообщество генетиков информирует их о своих достижениях в генетике. Трое ученых, о которых идет речь, значительно увеличили наши познания в генетике, принеся при этом большую пользу СССР. Эти исследования, однако, были бы невозможны без предшествующих открытий генетиков других стран.
Работа профессора Левита тесно связана с работой американского евгенического бюро регистрации. Я часто рассказываю американским студентам по специальности «генетика человека» о том, что Россия ушла вперед по сравнению с США в этих исследованиях. Левит посылает мне все, что он и его помощники публикуют, а я ему все, что публикуем мы. Мы используем достижения Левита в нашей работе здесь, в Америке.
Вавилов пользуется большим уважением генетиков всего мира как ведущий генетик СССР. Его высокая образованность, широта идей, громадная энергия представляют неоценимую ценность не только для СССР, но и для мировой сельскохозяйственной науки. Учитывая связь прогресса в генетике с благополучием нации в сельском хозяйстве и других основополагающих составляющих жизни нации, можно утверждать, что мешать работе таких людей, как Вавилов, равносильно не только национальному самоубийству, но и удару в лицо цивилизации.
Еще одно слово. СССР не может быть сам свободной страной, распоряжаясь генетиками по воле кратковременного каприза. У него есть обязательство - платить долг цивилизации, особенно в генетике. Советский Союз многое черпает от открытий ученых и от применения этих открытий, поэтому его долг перед цивилизацией - внести вклад в мировой фонд знаний о природе и ее контроле. Если СССР теперь отказывается платить этот долг в какой-либо из отраслей науки, препятствуя исследованиям, то остальной мир не позволит ему получать блага от дальнейшего прогресса знаний. Советский Союз не может требовать от цивилизации всего, не возвращая ничего стоящего. Я бы не хотел предполагать, что такова политика, которую СССР собирается проводить.

Искренне Ваш
Ч. Б. Давенпорт
17 декабря, 1936 г.
   

[Мойша]

ОТВЕТ ГОСДЕПАРТАМЕНТА США АМЕРИКАНСКОМУ ГЕНЕТИКУ ПРОФЕССОРУ Ч.Б. ДАВЕНПОРТУ НА ЕГО ПИСЬМО НА ИМЯ ГОССЕКРЕТАРЯ ОТ 17 ДЕКАБРЯ 1936 ГОДА

29 декабря 1936 г.

Мой дорогой мистер Давенпорт!

Департамент получил Ваше письмо от 17 декабря 1936 года со ссылкой на сообщение, что Седьмой Международный конгресс по генетике, который должен был состояться в Москве в следующем августе, отменен по приказу Советского правительства. Вы также ссылаетесь на сообщение об аресте некоторых советских ученых и просите Госдепартамент передать через дипломатические каналы Ваш протест Правительству СССР.
Как частное лицо, Вы, конечно, имеете право сообщить свою точку зрения по поводу этого дела Советскому правительству каким-либо образом, который сочтете подходящим.
Американское же правительство, руководствуясь принятыми принципами, не может ни протестовать, ни передать через официальные каналы какой-либо частный протест Советскому правительству, поскольку речь идет об обстоятельствах, которые не затрагивают непосредственно американских граждан или американские интересы.
Госдепартамент поэтому не может удовлетворить просьбу, содержащуюся в Вашем письме.

Искренне Ваш
Начальник Отдела восточно-европейских дел
Роберт Ф. Келли

Примечания

Давенпорт Чарльз Бенедикт (1866 - 1944). Американский биолог, известен работами в области генетики человека. Организатор и директор Станции экспериментальной эволюции и бюро регистрации по евгенике в Кольд Спринг Харбор (штат Нью-Йорк).

Агол Израиль Иосифович (1891 - 1937). Советский генетик, академик АН УССР (с 1934 г.). В 1928 г. возглавил Биологический институт им. К.А. Тимирязева (Москва). В начале 30-х годов стажировался в лаборатории Г.Д. Меллера (США). В 1934 -1937 гг. - заведующий отделом генетики Института зоологии и биологии АН УССР. Основные работы относятся к генетике и философским вопросам естествознания. Арестован в 1936, расстрелян в 1937 г.

Левит Соломон Григорьевич (1894 - 1938). Советский генетик. С 1928 г. работал в Медико-биологическом институте; в 1930 г. возглавил его, преобразовав в 1935 г. в Медико-генетический институт. В 1930-1932 гг. по Рокфеллеровской стипендии стажировался в лаборатории Г.Д. Меллера (США). Участвовал в исследованиях структуры гена в лаборатории А. С. Серебровского. Руководил работами по изучению роли наследственности и среды в развитии заболеваний. В июле 1937 г. снят с должности директора Медико-генетического института, а институт - закрыт. Арестован в 1937 г., расстрелян в 1938 г.

Перевод, публикация и примечания Ю. Н. Вавилова