Моя книга КРИТИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ МИРОВЫХ И РОССИЙСКИХ ИДЕОЛОГИЙ

[ladimir]

К типичным примерам государств с клерикально-фашистской системой относится португальское Новое Государство (1926-1974), не смотря на то, что в современной России некоторый патриотически настроенные авторы это отрицают и сочиняют небылицы о доброжелательности Салазара к Сталину (нет, к их огорчению, Сталин никак не хотел вводить салазаровскую систему).  Австрийский режим Дольфуса и Шушнига также относится к клерикальному варианту фашизма, хотя установить полноценный тоталитарный режим за все 5 лет (1933-1938) им так и не удалось: вся история Австрии тех лет – непрерывные путчи и сражения правительственных войск и Хеймвера с отрядами национал-социалистов и социал-демократов (австрийский Отечественный фронт в 1933-1934 – злейший враг национал-социализма).  В 1939 году в Словакии возник режим во главе с клерикально-фашистской Партией словацкого национального единства (создана на основе правоклерикальной Глинковской словацкой народной партии) во главе с Й.Тисо.  В Бельгии действовал Союз «Христос-Король», в Финляндии – Патриотическое народное (лапуасское) движение.  Элементы клерикального фашизма наблюдались в режиме Виши, болгарских военных режимах (1923-1925 и 1934-1944), усташеском режиме Независимого Государства Хорватия (1941-1945) и отчасти в движении румынской Железной Гвардии (классических православных фашистов).  В 1930 году в Ирландии возникает «квази-фашистское» движение Ассоциация армейских товарищей (т.н. «синерубашечники») во главе с О’Даффи.  Ассоциация участвовала в уличных столкновения с левонационалистической ИРА.  В 1932 году О’Даффи занимал пост главного комиссара гестапо, однако после прихода к власти левореспубликанской партии «Фианна Файл» был отправлен в отставку, поскольку предлагал президенту Косгрейву устроить военный переворот с целью не допустить к власти вчерашних противников.  К синерубашечникам О’Даффи обратились лидеры Гэльской лиги, потерявшей в итоге выборов власть и опасавшиеся физической конфронтации с бойцами ИРА. Гэльская лига слилась с синерубашечниками и рядом правых организаций в новую партию «Фине Гэл», и О’Даффи стал ее первым лидером.  Однако довольно быстро стало понятно, что его наполеоновские амбиции, преклонение перед Муссолини и страсть к непредсказуемым и рискованным политическим акциям (таким как попытка «похода на Дублин», предпринятая в августе 1933) явно не вяжутся с имиджем солидной «партии среднего класса», создаваемой заместителями О’Даффи – Косгрейвом и Джеймсом Диллоном.  В итоге уже в 1934 О’Даффи вышел из партии, продолжив политическую деятельность посредством создания различных более мелких фашистских организаций вроде Национальной корпоративной партии (стоит отметить, что большинство синерубашечников не последовало за своим вождем, а осталось активными функционерами «Фине Гэл»).  Ирландия 1920-1930-х была столь консервативно-клерикальной страной, что Джеймс Джойс на вопрос о публикации своего «Улисса» в Ирландии ответил: через 1000 лет.  В Италии, где термин «клерикальный фашизм» впервые был употреблен, им обозначали союзников Муссолини из рядов Итальянской народной партии, которые во главе с будущим премьер-министром Италии Де Гаспери на выборах 1924 примкнули к ФНП под названием Итальянского Национального Центра.

[ladimir]

Партии клерикального фашизма роднит с правоконсервативными идеологическими движениями их апелляция к необразованной народной массе и религии, которая должна сохранить эту народную массу в ее первозданной необразованности.  Часто говорят о реакции тех слоев населения, которые не участвовали в экономическом и социальном прогрессе и чувствовали себя лишними на празднике жизни сияющих градшафтов.  У них тоже были свои интересы, которые следовало защищать.  Социалисты пытались это предусмотреть и создавали «зеленые интернационалы» крестьянских партий, которые должны были осуществлять смычку между пролетариатом и трудовым крестьянством, но успехов оказалось откровенно мало.  Идеологический вакуум в среде получившего всеобщее избирательное право крестьянства быстро начали заполнять клерикальные настроения и соответствующие партии.  Отрицая светскую культуру в целом, клерикалы взяли за основу своей идеологии проверенные веками религиозные нормы (правда, действовавшие в совершенно другой социально-экономической формации).  Ничтожность отдельного человека (констатация этого эстетического момента свойственна всем коллективистским идеологиям начала ХХ века) компенсировалась божьим величием, возглавляющим это движение (тоталитаризм естественно выводился из абсолютности божественной сущности, а демократические предрассудки трактовались, как недопустимая ересь).  В классическом фашизме много значила великая личность вождя (а в понимании прогресса итальянские фашисты искренне разделяли мнение о неизбежности и необходимости быстрого развития страны; итальянская архитектура эпохи фашизма смахивает на советский конструктивизм, фашистские поэты воспевали авиацию), в клерикальном фашизме этому противостояла эстетика обыкновенного мещанства (Салазар, Тисо, Дольфус были совершенно заурядными людьми), даже обыкновенного холопства, которое Солженицын хотел приукрасить переименованием в «достоинство подчинения» в рамках служения «высшему».  Как и все консервативные идеологии, клерикальный фашизм исходит из того, что отдельный человек грешен, несовершенен и зол, а поэтому нужна родительская власть над ним в течение всего его существования.  Доверять ему нельзя.  В области внутренней политики клерикально-фашистские режимы занимались мелочной регламентацией внешнего облика и поведения людей в соответствии со своими верованиями, запретом книг, фильмов и т.д.

При том, что клерикальный фашизм – явление преимущественно внутрихристианское, появлялись аналоги и за пределами христианства.  В 1925 году в Британской Индии возник Союз добровольных служителей нации, боровшийся против ИНК и индийских левых партий, чья идеология строилась на индуизме (в 1948 союз был запрещен, поскольку его активист убил Махатму Ганди).  В 1930-х исламо-фашистские партии возникали в ряде арабских стран.  Бразильское Интегралистское Движение было совершенно чуждо расизму.

После 1945 года клерикально-фашистские деятели, сообразуясь с требованиями исторического момента, переориентировались на крайний антикоммунизм, заодно неизменно подозревая социалистов и капиталистов в потакании марксизму.  Внесли свой вклад в борьбу с советской угрозой и развал советского блока.  Самой необычной в числе этой публики оказалась биография лидера польской клерикально-фашистской партии Национально-радикальный лагерь Болеслава Пясецкого (1915-1979).  В 1944 году он – лидер польской повстанческой группировки правого толка – оказался в советском СМЕРШе и был завербован, а после 1945 принимал самое деятельное участие в польской политике, возглавляя просоветское католическое движение «Мир».  В 1971-1979 был членом Государственного совета Польской Народной Республики.

[ladimir]

4.4. Монархо-фашизм (1920-е).
Когда в современной России люди, называющие себя сторонниками самодержавной монархии (автору представляется, что человек, называющий себя в XXI веке монархистом, просто-напросто обладает мазохистскими наклонностями, но прямо попросить «хочу, что меня высекли» не может и начинает издалека), заводят разговор о фашизме или об антифашизме, возникает вполне естественный вопрос: какое отношение монархисты могут иметь к борьбе фашизма и антифашизма (не такое ли, как Людовик XVIII к Бородинской битве)?  Для типового советского пропагандиста (представьте себе его дискуссию с Гиркиным или Михалковым образца 2014 года; даром, что культура политической пропаганды – не то что политической дискуссии – в современной России полностью утеряна) все монархисты – фашисты и весь сказ.  В первой половине ХХ века монархические партии переживали не лучшие времена.  С 1910 по 1946 монархии пали в Португалии, Китае, России, Австрии, Венгрии, Германии, Турции, Испании, Италии, Албании, Болгарии, Венгрии, Румынии и Югославии (в 1924-1935 в Греции также была республика).  Создать массовое монархическое движение редко где удавалось.  В Португалии действовали две небольшие монархические партии, пик популярности которых приходится на 1918 год.  В Испании диктатура генерала Примо де Риверы (1923-1930) опиралась на монархическую партию Патриотический Союз, а после 1931 года в кортесах представлены лишь Традиционалистическая Община карлистов и легитимистская «Объединенная Испания».  В Италии после 1946 года небольшие монархические партии имеют представительство в парламенте, но с окончанием периода «неореализма» и превращением Италии в высокоразвитую страну исчезают и объединяются с неофашистской партией Национальные Правые Силы.  В Германии в 1918 правоконсервативные партии объединились в крупную парламентскую Немецкую национальную народную партию, а также действовало множество мелких монархических групп, в т.ч. княжеско-партикуляристских (например, Баварский союз Отечества и Короля, Союз крестьян и Империи и Социалистическо-монархическое народное движение Германии).  В Польше и Австрии монархическое движение оказалось еще более микроскопическим.  В Венгрии монархия с регентством Хорти была восстановлена, но возвращение Карла Габсбурга оказалось политически невозможным.  В Албании, Болгарии, Греции, Румынии и Югославии (монархический блок Юго-Восточной Европы, разрушенный советскими войсками в 1944-1945, а также вермахтом в 1941) небольшие монархические партии (за исключением крупной греческой Народной партии) играли какую-нибудь значимую роль лишь в условиях открытой королевской диктатуры (в Албании с 1925, в Болгарии – с 1934, в Румынии – с 1938, в Югославии – с 1929).  Заметную роль в европейском монархическом движении играла русская правая эмиграция.

[ladimir]

Также как и клерикальные фашисты, монархисты опирались на самые необразованные слои общества, что вовсе не мешало интеллектуалам быть во главе монархических движений (здесь поразительное совпадение с аграрным социализмом, чьи вожди также стремились возглавить еще неиспорченный цивилизацией простой народ: начинается соревнование Коли Красоткина с самим Достоевским в умении «говорить с мужиком»).  Монархические партии в странах с действующими монархами стремились любой ценой не допустить доминирования республиканских политических сил, а в условиях свержения монархий готовы были объединиться хоть с чертом, но лишь бы за восстановление монархии.  Типичный ход мысли монархического идеолога той эпохи содержится в трудах И.А.Ильина.  Констатировав, что других союзников, кроме фашистов, в борьбе за возрождение самодержавной монархии нет, Ильин всерьез полагает, будто эти попутчики должны разгромить большевистскую сволочь, меньшевистское болото, капиталистов-масонов, затем путем «национального воспитания» выбить из голов населения всякие вредные идеи, а после благоговейно преподнести страну богоданному государю (предположить, что холопы царские могут иметь иные цели, Ильин не в состоянии).  Эта наивность стоила монархистам слишком многих разочарований.  Гитлер в 1931-1933 годах откровенно использовал монархическую НННП Альфреда Гугенберга (владельца киностудии УФА) и ничуть не собирался реставрировать на престоле пребывающего в Нидерландах до своей смерти в 1941 Гогенцоллерна.  Муссолини, даже будучи премьер-министром королевского правительства, глубоко презирал Виктора Эммануила.  Что касается остальных вопросов, то в экономике, социальной динамике, культурной политике представления монархистов соответствуют представлениям беляевского Ихтиандра.  Автор «Истории русской армии» Керсновский, признавая наличие в эпоху царствования Николая II «рабочего вопроса», уверен, что такой пустяк мог быть решен одним манением царственной длани в два счета, почти как антихристом в «Трех разговорах» В.С.Соловьева.  Консервативно настроенные художники (вроде Герхардта Гауптмана в последний период его творчества) оплакивали уходящую в прошлое старую культуру вишневых садов аристократии и искусства ради искусства в отрыве от каких бы то ни было социальных процессов, от которых их должен был заслонить новый тоталитарный режим.

[ladimir]

Политический инфантилизм (который монархисты позволяют себе в надежде на то, что за ними стоит историческая традиция, а на музейную ценность никто не поднимет руку) приводил к постоянным конфликтам монархических режимов с фашистскими движениями, которые вовсе не желали быть царскими холопами на побегушках и подозревали выродившихся королей в предательстве народа, полномочным представителем которого фашист ощущает себя.  Оказавшись в контрах со всеми крупными социально-политическими движениями, монархисты устанавливали банальные военные режимы, но это ставило их в зависимость от генералитета, чьи взгляды также далеко не всегда были монархическими.  Проблема создания адекватного правого режима, жизнеспособного и пользующегося популярностью, способного обеспечить развитие страны, остро осознавалась всеми на правом политическом фланге, но предлагаемые на практике рецепты оставляли желать лучшего.  В Югославии королевская власть сделала ставку на сербский национализм (под видом «югославянства»), вошла в конфликт с другими славянскими народами и неправославным населением и после 6 лет «монархического тоталитаризма» с расправами над левыми активистами вернулась в 1935 к полуконституционному правлению и федерализации страны – в 1939 создана хорватская автономия (вместо левых демократов теперь пришлось иметь дело с крайними националистами-сербофобами).  Румынский король создал в 1939 году корпоративную систему по образцу итальянской, но запрещенные в 1938 году политические партии продолжали антиправительственную деятельность, и первый же серьезный кризис привел к власти фашистский режим Антонеску (в 1944 король из заложника фашистов превратился в заложника коммунистов).  В Греции, после 25 лет непрерывных политических кризисов и переворотов, в 1935 году реставрирована монархия по решению на плебисците, но тут же начался политический кризис в связи с победой на выборах капиталистьных и левых партий.  Король назначил убежденного монархиста генерала Иоанниса Метаксаса временным премьер-министром «вплоть до разрешения политического кризиса».  Кризис, однако, затянулся до 1941 года.  Метаксас распустил парламент, запретил все политические партии, провозгласил «Третью Греческую Цивилизацию» на основе греческого этнонационализма и православия.  К числу его достижений относят введение 8-часового рабочего дня, протекционистскую политику (что стало неизбежно в условиях международных отношений 1930-х годов) и усиление боеспособности греческой армии.  Также греческие власти запретили издание и распространение книг Карла Маркса, Зигмунда Фрейда, Иммануила Канта, Льва Толстого и Федора Достоевского (вопреки распространенно мнению о Достоевском как о столпе консервативных ценностей, многие православные фундаменталисты считали его больным человеком, а его произведения – нежелательными для чтения).

Реальную политику монархических режимов уже трудно было отличить от политики фашистских режимов, и это закономерно запутывало левых политиков в их оценках.  Сравнительно с другими течениями фашизма монархо-фашизм находится на правом фланге всей общности, даже если считать монархо-фашизм лишь ситуационным сожительством двух разных идеологий против общего большого врага.  Вторая мировая война привела к исчезновению всех этих политических систем, но, если бы ее не состоялось, юго-восток Европы не пережил бы в стабильном состоянии очередного социально-экономического кризиса, ориентировочно – в конце 1960-х.  Советский период в истории стран Юго-Восточной Европы покончил с монархическими настроениями и их основой – бедностью и неграмотностью крестьянства.  Единственный случай обратного – разрекламированная российскими монархистами деятельность в Болгарии Национального движения Симеона II, победившего на выборах 2001 года, однако партия эта оказалась капиталистьной и совсем не похожей на социальных реконструкторов на тронах в совсем другую эпоху.  Сама по себе монархическая символика оказалась бессодержательной, под ее брендом могли выступать, как фашисты, так и капиталисты.

Японский монархо-фашизм – т.е. деятельность в Японии 1920-1930-х годах множества праворадикальных монархических, националистических и фашистских групп (японцы прилежно продолжали копировать все европейские нововведения) – не оказал решающего влияния на японскую политику даже к концу периода.  Хотя программа капиталистьных реформ 1925-1928 не принесла существенных перемен, в 1930-х сохранялась двухпартийная парламентская система, а создание в 1940 году Политической ассоциации помощи трону и роспуск всех остальных партий трудно классифицировать как «фашизм».  Советская оценка японского режима 1940-1945 как «милитаристского» более объективна.

[ladimir]

4.5. Национал-социализм (1920-е).
Национал-социализм откровенно паразитировал на интеллектуальном наследии младоконсерватизма и сходных идеологий.  Сам Гитлер (1889-1945) оказался весьма посредственным мыслителем, и граждане России, которым законодательно запрещено читать его главный труд «4,5 года борьбы против лжи, глупости и трусости», немного потеряли: нечто подобное регулярно озвучивают русские патриоты на современном российском телевидении.  В книге Гитлер использовал основные тезисы популярной в то время идеологии «еврейской угрозы» о монопольном захвате мировой власти евреями (например, он утверждает, что международный язык эсперанто может стать частью еврейского заговора).  Вспоминая о своем детстве, Гитлер проводит различие между немецким национализмом и австрийским «габсбургским» патриотизмом, отдавая предпочтение первому.  Большую опасность для немецкой общины Австро-Венгрии он видел в славянизации страны.  В этом свете у него сформировалось отрицательное отношение к парламентаризму и социал-демократии, которые были неспособны защитить немецкое меньшинство (в 1910 году среди населения Австро-Венгрии в целом насчитывалось 23% немцев, 19% венгров и 47% славян).  Кроме того, антисемитизм Гитлера усилился под влиянием того факта, что процент евреев среди лидеров австрийской социал-демократии был высоким, а социал-демократическая пресса была в основном в руках евреев.  Именно ударом в спину со стороны еврейской социал-демократии Гитлер объяснял проигрыш Германской империи и Австро-Венгрии в мировой войне.  Веймарскую республику он также считал «еврейско-демократической империей».  В детстве Гитлер полагал, что различение евреев возможно только по религиозному признаку, к тому же в расовом отношении значительная часть евреев смешалась с европейскими нациями.  Гитлер также признается, что в ранние годы не питал ненависти к евреям, поскольку, читая антисемитскую литературу, подмечал множество устаревших мнений и ненаучных аргументов.  Позже он меняет свою точку зрения и видит ясную этническую и идейную разницу между немцами и евреями.  Одним из важнейших пунктов идеологии национал-социализма стало противостояние марксизму, поскольку марксизм ассоциируется у Гитлера с еврейством.  В книге встречаются обвинения в адрес марксизма с той аргументацией, что данная идеология служит орудием в руках евреев, чтобы уничтожить всю человеческую культуру, в данном случае арийскую, в целях мирового господства над всем человечеством.  Марксизм отвергает индивидуальность человека и роль личности в развитии культуры, поскольку именно отдельные люди являются основными двигателями исторических процессов, и вместо этого создает однообразную человеческую массу.  Марксизм также оспаривает значение народности и расы, что, по мнению Гитлера, отнимает все предпосылки для его существования и создаваемой им культуры.  Гитлер заменяет парламентаризм принципом вождизма, когда все решает не большинство, но один человек, стоящий на разных ступенях «народного государства» (тем самым, с т.з. гегельянства, возвращая общество со стадии «все свободны» (западная цивилизация), минуя стадию «немногие свободны» (античность) к стадии «один свободен» (в азиатских деспотиях), хотя автор сомневается, читал ли Гитлер Гегеля, даже в популярном изложении).  Что касается популярных идей «вставания с колен» и «защиты соотечественников», то это знакомо современному россиянину и помимо Гитлера.  Вот, собственно, и все.  

[ladimir]

Остальное, включая оккультное значение головных уборов студентов Оксфордского университета и контракт Гитлера не то с марсианами, не то с сатаной, либо привнесено в национал-социализм младоконсервативными романтиками, либо доработано современной желтой прессой, которую, живи Гитлер в наше время, он бы высоко ценил, по причине публикации разоблачительных материалов насчет лунной аферы американцев, новой системы здорового питания и личной жизни звезд экрана.  Никогда еще бродячий афоризм XIX века «народ имеет то правительство, которое заслуживает» не был так близок к реализации, учитывая близость Гитлера к простому народу и его примитивизму, хотя некоторые критики гитлеризма считают, что уж этого-то немцы не заслужили.  За первые 6 лет правления Гитлера Германию покинуло очень немного собственно немцев (из 500 тысяч эмигрантов – 450 тысяч евреев и 50 тысяч немцев), но среди эмигрантов оказалась сотня интеллектуалов, и Германия перестала быть центром западной культуры и мысли.  Такой результат серьезно противоречит всем левым (марксистским в т.ч.) представлениям о равенстве людей, однако не стоит забывать и об атмосфере, в которой происходила эмиграция: если бы Эйнштейн родился в России и покинул СССР, через два года на его месте работала бы дюжина новых Эйнштейнов от сохи (собственно, поэтому СССР выдерживал на первых порах гонку с Западом), но национал-социалисты Германии решили, что еврейская физика арийцам противопоказана, и стали создавать свою науку, сродни достижениям Петрика и православного историзма.  Однако, потери в области культуры оказались столь же болезненны: заменить братьев Манн и Бунина с Набоковым, как в Германии, так и в СССР, уже было некем.

Национал-социализм – детище проигранной Германией первой мировой войны.  Это существенно отличает политическую ситуацию при его возникновении от среды, в которой зародился южноевропейский фашизм.  Версальский мирный договор все политические партии страны считали грабительским и несправедливым (в советских источниках до 1941 года присутствовали аналогичные оценки, но после 1941 о его несправедливости именно в отношении Германии не упоминается).  Немецкие коммунисты выступали за его отмену столь же твердо, как и правые националистические партии.  Политическая нестабильность (в 1918-1923 годах в разных частях Германии происходили события, близкие к гражданской войне) и категорическое нежелание основных политических сил действовать в одной единой стране по общим республиканским правилам сделали к 1930 году установление в Германии недемократического режима почти неизбежным.  КПГ и СДПГ открыто выражали несогласие с самим фактом существования «буржуазной республики», для НННП и НСДАП, созданной в 1919-1921 годах, веймарская Германия была символом предательства и «удара ножом в спину», в результате чего проиграна война.  Капиталистьные партии довольно быстро сошли с политической сцены.  Приход к власти в Германии социал-демократов создал бы условия для возникновения чего-то близкого к «шведской модели», но у них была репутация антинациональной «еврейской» силы.  Установить правый военный режим также оказалось невозможно.  В 1932-1933 вновь происходили массовые столкновения между активистами КПГ, СДПГ, НСДАП и НННП и членами их военизированных группировок.  В условиях затяжного экономического кризиса германские экономические и политические круги сделали ставку на борьбу с левыми при помощи национал-социалистов.  Гитлер сформировал первое коалиционное правительство (с участием монархистов и беспартийных), но уже к осени 1934 вся полнота власти сосредоточилась в его руках.

[ladimir]

Партийная программа НСДАП (т.н. «25 пунктов»), принятая в 1920 году и формально действовавшая до 1945, любопытна тем, что ее можно присвоить любому националистическому и патриотическому движению в любой стране мира.  Требования равноправия для немецкого народа наравне с другими нациями, национальной консолидации, ограничения притока иностранцев (в 1918-1922 через Центральную Европу проследовали миллионы беженцев с востока, в т.ч. из бывшей Российской империи), равенства прав и обязанностей, уничтожения нетрудовых и легких доходов, а также сломления процентного рабства, полной конфискации всех прибылей, связанных с личным обогащением в военное время, национализации всех (ранее) созданных акционерных предприятий (трестов), участия рабочих и служащих в распределении прибыли крупных коммерческих предприятий, разработки и создания по-настоящему достойного пенсионного обеспечения, немедленного изъятия из частной собственности крупных магазинов и сдачи их внаем по низким ценам мелким производителям, проведения земельной реформы, соответствующей потребностям и интересам нации, принятия закона о безвозмездной конфискации земли для общественных нужд, введения смертной казни для преступников, совершивших преступление против немецкого народа, ростовщиков, спекулянтов и др., замены римского права, служащего интересам материалистического мирового порядка, немецким народным правом, обеспечить каждому способному и старательному немцу возможность получить высшее образование на началах государственности и любви к Родине, направить все усилия на оздоровление нации: обеспечить защиту материнства и детства, ликвидации наемного войска и создания народной армии, борьбы против заведомой политической лжи и ее распространения в прессе и свободы для всех религиозных вероисповеданий в государстве, до тех пор, пока они не представляют угрозы для него и не выступают против нравственных и моральных чувств немецкой (арийской) расы на базе «позитивного христианства» – все это вызывает по прочтению, во-первых, вопрос «И что? где античеловеческая идеология?» а во-вторых, ассоциации со многими нашими современными политическими течениями и организациями, очень для них нежелательные.

[ladimir]

Следует сразу же отметить полную несовместимость национал-социалистической идеологии (равно как и остальных фашистских идеологий) с социализмом.  Социализм основан на декларации классовых интересов трудящихся и их защиты, национал-социализм – наоборот не признает никаких социальных классов и требует отказа от классовых интересов.  При реальном наличии последних это означает, что национал-социализм и социализм – идеологии взаимоисключающие.  Поскольку социализм в Германии в начале ХХ века это, прежде всего, марксизм, Гитлер заявил по этому поводу: «Марксисты украли это понятие и исказили его смысл.  Я вырву социализм из рук социалистов».  Национальные социалисты по названию близки к НСДАП, но они признают классовую борьбу (совмещая ее с национальной) и тяготеют к социал-капиталистизму и национал-капиталистизму.  Т.о. национал-социализм – это еще одно издание этатизма под ложносоциалистическими лозунгами, а вовсе не какие бы то ни было социалистические идеи.  В экономической сфере программа национал-социализма – это усиленный протекционизм, во внешней политике – «вставание с колен», защита национальных интересов и соотечественников в других странах мира, борьба с врагами Родины, в т.ч. путем уничтожения целых этнических групп (евреев, цыган), в сфере культуры – борьба с любым модернизмом и насаждение архаики, традиционных ценностей (во всяком случае, как они выглядят с т.з. мещанина, уверенного, что модернизация – общий заговор против его народа и Родины), что в области образования, особенно высшего, нанесло существенный удар по интеллектуальному уровню немецкой нации.  Взаимоотношения национал-социализма с капиталистизмом – особая тема.  Если другие противники капиталистьных правил и ценностей в наши дни считают нужным формально их декларировать, но реально выхолостить, национал-социализм открыто от них отказывается.  Формально Гитлер был главой правительства, которое формирует победившая на парламентских выборах и получившая мандат от президента Германского Рейха (Рейх в данном случае не империя, а синоним понятия «государство», «держава») партия.  В 1933 так оно и было, но после смерти Гинденбурга в 1934 Гитлер совместил оба поста и стал фактически несменяемым имперским канцлером.  Выборы в рейхстаг происходили при нем еще три раза: в 1933, 1936 и в 1938 году.  Разумеется, утверждение Гитлера на его посту происходило автоматически и без голосований-обсуждений.  Если в ФНП действовал Высший Фашистский Совет – аналог ЦК КПСС, который смог отправить Муссолини в отставку, то НСДАП изначально создавалась как иерархическая структура во главе с никому не подотчетным вождем, который сам назначает себе заместителя и преемника.  «Перестройка» в Рейхе после смерти Гитлера (вариант без второй мировой или с победой в ней в рамках Европейского континента) могла случиться лишь при занятии этого поста слабой личностью на фоне разгорающейся борьбы за власть.

Созданием каких-либо международных структур, кроме сети национал-социалистических организаций соотечественников, НСДАП не занималась, но в 1933-1934 годах появляется множество подражательных организаций национал-социалистов в почти всех западных странах (1934 вообще стал переломным в нарастании антидемократических настроений в Европе).  Их успехи в парламентской борьбе были минимальны, но, в случае оккупации страны германскими войсками, это была готовая агентура для создания марионеточных органов власти, а в США и Латинской Америке национал-социалисты играли роль агентов-разведчиков.

[ladimir]

Мы живем в мире, где Запад и СССР совместно уничтожили гитлеровский режим и его союзников.  Могло ли сложиться иначе?  На авторский взгляд, варианта два: либо в 1939 году создается антигитлеровский блок, который сигнализирует о неизбежности для Германии войны на два фронта, и вторая мировая война не случается, либо в 1941 году вермахту удается нанести Советскому Союзу решительное поражение и отбросить РККА за Урал.  Если в 1941 США остаются в стороне от войны, Великобритании придется пойти на позорный мир.  В 1945 году изобретение атомного оружия дает Западу (теперь это США и Британская империя) преимущество над Германией, которая занята освоением жизненного пространства.  В этом случае начнется уже чисто экономическое соревнование неокейнсианства и национал-социализма.  Сравнение этого варианта с противостоянием США и СССР мало что дает.  Плюсы «германского мира» сравнительно с советской системой – наличие материальной заинтересованности работников и более высокий уровень развития экономики (ВВП на д/н в Германии в 1938 году в 2,5 раза больше, чем в СССР), минусы – стагнация высшего образования и всей сферы инноваций (не смотря на позднейшие легенды о «чудо-оружии» и германских летающих тарелках) и сверхмилитаризация в условиях сохранения военного положения на многих оккупированных территориях.  Как известно из последующей истории, вышеперечисленные минусы грозят перевесить плюсы.  Этот мир был бы более правым и «белым» сравнительно с текущей реальностью, а оставшиеся в Восточной Европе русские пугали бы Сталиным детей.

И.А.Бунин в дневниках времен войны отметил абсолютно верную причину грядущего поражения Германии – национальный фактор.  Вставание с колен, защита соотечественников, Родины и т.д. (все, что современный гражданин России имеет счастье ежедневно слышать из телевизора) неизбежно приводит к нарастанию национальной ненависти во всем мире по отношению к вставшим с колен.  В 1920-1930-х казалось, что будущая война, в отличие от национально-монархической первой мировой, будет войной идеологической (испанский пример).  Гитлер сделал все от него зависящее, чтобы превратить ее из войны идеологий в войну национальностей.  В результате, как и многие другие великие завоеватели (Наполеон под Москвой, Кибутка-нойон в Палестине, арабы у Пуатье), «военная машина вермахта» надорвалась.  Слишком сильное желание исправить грабительский Версаль и защитить Родину привело к национальной катастрофе, массовым депортациям немецкого населения и превращению Германии в жупел для большей половины человечества (может не надо было, думает автор, так уж решительно с коленок-то вставать?)  Более выигрышной стратегией, на взгляд автора, в условиях 1933 года была бы декларированная стратегия защиты Западной цивилизации от «орд большевизма» (этим жили другие фашистские режимы, а испанский франкизм дожил до 1975 года), последовательное проведение в жизнь которой позволило бы отменить большую часть версальских несправедливостей к 1950 году.

[ladimir]

4.6. Революционный национал-социализм (1930-е).
В отличие от Гитлера, лидеры левого крыла национал-социализма – братья Штрассеры – вышли из социал-демократии.  Их отец Петер Штрассер еще в конце XIX века сформулировал в брошюре «Das Neue Wesen» основные принципы особого социализма, основанного на сочетании христианства и национального духа.  Один из братьев сражался против Баварской Советской Республики, но затем участвовал в подавлении капповского путча.  Грегор Штрассер сразу же вступил в НСДАП и стремился ее возглавить, что впоследствии стоило ему жизни.  Отто Штрассер позже вступил (1925) и скоро вышел (1930) под лозунгом «Социалисты покидают НСДАП», и это позволило ему дожить до 1974 года.  Отто Штрассер вместе со своими сторонниками создал Боевой союз революционных национал-социалистов (Черный фронт), критикуя Гитлера и Гиммлера и называя себя подлинным национал-социалистом.  В 1929 году Отто Штрассер публикует «14 тезисов немецкой революции» – работу, претендующую на ревизию официальной программы НСДАП.  В ней, в частности, содержатся тезисы «о природном праве на жизненное пространство для молодой немецкой нации», о необходимости ликвидации «всех организаций, имеющих подрывной характер, или нарушающих спокойствие – политических, партийных и религиозных», переходе от «индивидуалистической экономической системы капитализма к корпоративной экономической системе социализма» для оздоровления и поддержания «дарованного Богом объединения – нации», о необходимости борьбы против евреев, масонства и ультра-масонства, которые «уничтожают жизнь немецкой души», утверждении ценности человеческого неравенства.  Идеология Отто предполагала отрицание классовой борьбы в рамках одного и того же народа.  Вместо этого утверждалась идея «народной революции», общей для рабочих, крестьян и средних классов.  Жертвами такой революции должна была оказаться только крайне незначительная прослойка угнетателей и эксплуататоров.  Далее предполагалась общенациональная солидарность.  Любые конфликты внутри нации строго осуждались.  Народная революция должна, согласно Отто Штрассеру, создать или воссоздать такие формы, которые точно соответствовали бы внутренней природе народа в сфере политики, экономики и культуры.  В экономике это означало наследование земельных участков крестьянами без права продажи, в политической области – самоуправление народа в профессиональных секторах и сословиях (ремесленники имеют свой орган самоуправления, крестьяне – свой), в культуре – религиозность

Отто Штрассер начинает объединять вокруг себя национал-социалистов Германии, настроенных против Гитлера и его политики. После прихода Гитлера к власти он эмигрировал в Австрию, а затем в Чехословакию.  В Праге Отто создал Комитет действий германской революции, надеясь превратить его в своего рода в правительство в эмиграции и объединить вокруг него все оппозиционные Гитлеру силы. В начале 1936 года Штрассер возглавил Германское народно-социалистическое движение, в которое помимо оппозиционных национал-социалистов, например, Германа Раушнинга, также вошли ряд бывших коммунистов, социал-демократов и небольших левых групп.  В 1937 году он организовал Германский фронт против гитлеровского фашизма, а в 1941 году, уже перебравшись в Швейцарию, – Движение за свободу Германии и Немецкий национальный совет.

[ladimir]

Тем временем Грегор Штрассер боролся с Гитлером внутри партии.  Штрассер возражал против расистских и антисемитских пунктов программы НСДАП.  На этой почве у него возникали крупные разногласия с Гитлером.  На одной из партийных конференций Штрассер начал яростно спорить с Гитлером о степени социализма в движении.  Его поддержал Геббельс, заявивший, что «мелкий буржуа Адольф Гитлер должен быть исключен из партии».  Однако потом Геббельс понял, что сила на стороне Гитлера и переметнулся в его лагерь.  Конфликт с Гитлером и Герингом привел к уничтожению Грегора Штрассера во время ночи длинных ножей в 1934.

Как бы далеко влево не заходили революционные национал-социалисты, принцип запрета классовой борьбы, тезис о естественном неравенстве и требования «жизненного пространства для молодой нации» никак не приводили их к социализму.  Их лексикон был настолько специфичен, что они говорили с Тельманом и Гаазе на разных языках.  Бытует мнение, что если бы в НСДАП возобладало левое крыло (к нему незаслуженно относят также Э.Рёма, который был всего лишь революционным националистом), всем было бы лучше.  Насчет евреев и цыган это верно, но никакой особой дружбы между большевиком Сталиным и революционными национал-социалистами Штрассерами не просматривается.  Если большевики не ужились ни с левыми эсерами, ни с правыми коммунистами (раскол 1928 года между линиями Сталина и Бухарина, который отозвался рядом расколов в европейских коммунистических партиях – появились Коммунистическая партия Германии (Оппозиция), Оппозиционная коммунистическая партия Эльзаса-Лотарингии, Коммунистическая партия Швеции, испанский Рабоче-крестьянский блок и другие), то вероятность мира и дружбы с «молодой нацией» не больше, чем с Гитлером.  Вторая мировая война могла принять иную конфигурацию (Италия вновь присоединяется к Антанте), а Великая Отечественная могла превратиться в полный разгром РККА и переход ее отдельных частей на сторону Народной Армии Германии.

В экономике Штрассеры не обещали ничего, кроме возрождения сословий и цехового строя, т.е. возвращения к средневековью, что в условиях индустрии середины ХХ века означало крепостное право на производстве.  Впоследствии Отто Штрассер вернулся из Канады в Германию и пытался в 1956 возродить свое движение, но безрезультатно.  Его идеи были отвергнуты как национал-социалистами, так и коммунистами.  Первые обвиняли его в симпатиях к коммунизму, вторые – в пособничестве нацистам и служению НСДАП.  На всех не угодишь.

[ladimir]

4.7. Фалангизм (1930-е).
Изучение истории фалангизма и его идеологии принято начинать с вопроса: ну почему все, кто в 1920-1930-х бил коммунистов, обязательно фашисты?  Ведь консерваторы, капиталисты и сам Носке (немецкий социал-демократ, подавивший коммунистический путч в Берлине в январе 1919) относились к коммунистам не лучше, и те им отвечали полной взаимностью.  Однако сравнение российской (1918-1920) и испанской (1936-1939) гражданских войн не вполне корректно: заметно разнился состав противостоящих друг другу лагерей.  В России после разгона Всероссийского Учредительного Собрания воевали большевики и левые эсеры против правых эсеров, левых капиталистов, правых социал-демократов, правых капиталистов и только еще нарождающихся миниатюрных монархических организаций в тылу деникинских войск (при этом большевики беззастенчиво называли всех своих противников «белыми», а значит монархистами, и пугали рабочих и крестьян возвращением порядков до 1905 года; этот черный пиар оказался настолько действенен, что в него поверили даже неомонархисты, которые в полном соответствии с Историей ВКП(б) считали, что в России были только две силы – большевики и зацарябатюшку).  В Испании совсем иначе.  Там Народный фронт, пришедший к власти в 1936 году, объединял коммунистов (включая троцкистов), социалистов всех мастей и левых капиталистов-республиканцев – это был весь спектр политических партий Испании, который идентифицировал себя с Французской революцией и ее идеалами.  В ходе революции и гражданской войны (пятой по счету со времен Наполеона) им противостояли силы испанской реакции в прямом смысле этого слова – Национальный фронт.  В состав Национального фронта входили консерваторы, в т.ч. правые республиканцы, монархисты, правые солидаристы и фашисты, которых в Испании до 1936 года было относительно мало (в основном национал-синдикалисты).  Разумеется, всех их левые в Москве, Париже, Лондоне и Нью-Йорке называли фашистами.  Верно и то, что в ходе войны оба лагеря предельно радикализировались: в Народном фронте получили первенство сталинисты, анархисты и троцкисты, а в противоположном лагере генерал И.Ф.Франко, ставший благодаря гибели Хосе Санхурхо в авиакатастрофе лидером движения, начал объединять все силы, «защищающие Христианскую Цивилизацию от марксизма», в единую тоталитарную партию (пришлось даже прогнать хефе (вождя) мощной аграрно-консервативной Испанской конфедерации автономных правых Хиль Роблеса), и в 1937 году создал Испанскую фалангу традиционалистов и хунт национал-синдикалистского направления (рядовые участники именовали себя националистами).  Это была достаточно широкая коалиция самых разнородных политических сил, которых объединяла неприязнь к правительству Народного Фронта и тем реформам, которые он начал в Испании (гораздо более радикальным, чем реформы Народного Фронта в соседней Франции).  Фракционность Испанской фаланги давала о себе знать на протяжении всей истории режима Франко.  Объединение всех легальных политических сил франкистской зоны в эту организацию сделало ее более рыхлой.  В течение 1940-х годов в руководстве Испании резко выделялись старые фалангисты, близкие по своим воззрениям к фашистам, церковное католическое лобби и военные – преимущественно монархисты.  При этом в государстве был проведен ряд реформ, входивших в программу первоначальной Испанской фаланги 1933 года во главе с Хосе Антонио.  Но решение о восстановлении монархии расходилось с ее первоначальной идеологией.

[ladimir]

Специалисты по истории Испании приводят три главных отличия фалангизма от франкизма (т.е. той идеологической платформы, которой руководствовался режим Франко в 1939-1975 годах и единственная правящая партия – с 1958 она назвалась Национальное движение).  Во-первых, фалангисты были радикальной оппозиционной и даже революционной силой, их вождь-мыслитель был сторонником романтического по духу, консервативно-революционного «третьего пути», а традиционалистская фаланга Франко есть не что иное, как государственная партия реставрации во главе с военным-диктатором.  Во-вторых, у фалангистов был сильный крен в языческий культ Отечества, расы, героя и вождя, за которым скрывался антиклерикализм в стиле Муссолини.  Франко же, хотя и был не менее харизматическим вождем, нежели Хосе Антонио Примо де Ривера, стоял на стороне церкви и считал, что Испания может быть только католическим государством.  В-третьих, фалангисты с их национал-синдикалистским наследием и всеми его атрибутами, были скорее левым движением. Насколько вообще фашизм может быть левым, франкизм же, подчинивший профсоюзы корпоративной государственной системе, был типично правым, и по духу и по методам управления.  Реализация национал-реставрационной программы франкизма состояла в том, чтобы с помощью армии, опирающейся на патриотические силы, восстановить справедливость и иерархию: лишить масонов власти, вернуть права аристократии, в том числе королевской семье, остановить атеистическую пропаганду, поднять авторитет католической церкви, наконец, не допустить развала страны на автономные советские республики, что предусматривала программа Народного Фронта.  Главными принципами дальнейшего правления стали корпоративизм, контролируемая экономика (на несколько градусов более контролируемая, чем дирижируемая экономика де Голля) и социальная гармонизация.

В целом испанский республиканский режим Негрина можно охарактеризовать как мягкую форму авторитаризма, причем не только на уровне правительства, но и на местах.  Как сообщал лидер итальянских коммунистов П.Тольятти, «в каждой провинции наблюдалась тенденция к созданию небольшого государства в государстве и к подчинению масс местным властям административными мероприятиями путем устранения всяких форм демократии».  На территориях под контролем войск Франко, состоящих из разнородных формирований всех партий, поддержавших мятеж (например, со стороны Традиционалистической Общины сражался военизированный союз «Рекете»), наоборот, с самого начала пытались установить централизованную власть.

Вопрос о том, существуют ли какие-либо сходства российского белого движения и испанских франкистов, остается открытым, особенно в случае победы белых.  Конечно, в стране с политическими свободами в 1920-1930-х годах появление крайне правых и фашистских движений было неизбежно (также как и то, что во главе них могли оказаться те или иные генералы времен гражданской войны).  Приход к власти в России откровенно фашистского режима при этом маловероятен, кроме ситуации форс-мажора (особенно тяжелый экономический кризис в 1929-1933, новая попытка большевиков или иных левых захватить власть), но авторитарный монархический режим подобный болгарским (1923-1925 и 1934-1944) и югославскому (1929-1941) вполне вероятен, как и развитие событий по венгерскому сценарию 1920-1932 годов, когда обычный бело-монархический режим сполз к мягкой фашизации в форме создания доминирующей политической партии с программой «полного контроля над социальной жизнью страны», как выразился премьер-министр Венгрии Гембеш.  В этом случае возможен союз монархической России с национал-социалистической Германией против жидо-масонов (хотя не исключен и югославский сценарий 1941 – пробританский переворот и война против Германии).  Аксеновский Остров Крым управлялся, судя по всему, капиталистьной коалицией кадетских фракций.

[ladimir]

Близость политической философии основных современных российских партий (Единой России, ЛДПР, Справедливой России и даже КПРФ) к ценностям традиций, веры, корпоративного труда, державности и прочим программным положениям франкистов равно как и неприязнь к масонам, большевикам, анархистам и однополчанам Хемингуэя говорит в пользу того, что, попади эти все персонажи в 1936 год, русские патриоты-антифашисты сражались бы бок-о-бок с Легионом Кондор против идеалов 1789 года.  Франкизм ближе всего к той идеологии, которую ряд консервативных клубов (Изборский клуб, Серафимовский клуб и другие) хотели бы присвоить правящему режиму России, и если у консерваторов до сих нет полного удовлетворения результатами своей деятельности, тому причина практически полная неспособность современной России стать автаркической страной и неизбежная ориентированность современной российской элиты (а также подавляющей части населения, которая до половины всего потребляемого получает за счет импорта) на Запад.  Подобная проблема встала и перед Испанией в 1950-х.  Оказавшись союзником НАТО против общего врага – СССР, испанское правительство пошло по пути качественной модернизации, о которой в современной России остается только мечтать.  Здесь пути двух столь разных консервативных режимов окончательно расходятся.

***

Фашизм погиб насильственной смертью.  В своих зрелых формах ему не пришлось продемонстрировать того увядания и деградации, которую явило миру коммунистическое движение позднесоветского периода.  Муссолини относительно легко и просто был отстранен от власти своим окружением, а испанская трансформация в 1975-1982 годах произошла практически бескровно и почти бесконфликтно, но относительно национал-социализма таких гарантий нет.  В 1920-х всем (и в Москве, и в британских аристократических клубах) недалекое будущее виделось в дихотомии классовой борьбы и пролетарских революций.  Фашизм внес в эту одномерную схему существенные изменения.  По советской прессе 1933 года видно, что советские идеологи элементарно не понимали сути происходящих в Германии перемен (гитлеровский режим представлялся им простой белогвардейщиной, эдакой горгуловщиной; П.Т.Горгулов – русский эмигрант и фашист в стиле деревенской прозы, убивший в 1932 году президента Франции Поля Думерга).  Ни в одной европейской стране не произошло пролетарской революции.  Везде левые силы проиграли фашизму (исключением может служить лишь пример Франции 1934-1936 годов).  Однако ни один фашистский режим по отдельности не представлял серьезной угрозы Версальско-Вашингтонской системе и даже не стремился к этому (их геополитическая «безвредность» отчасти объясняет безразличие капиталистьного Запада к судьбам демократических систем в Италии или Румынии), и лишь приход к власти в Германии национал-социалистов под реваншистскими лозунгами с 1933 года существенно изменил баланс.  Еще в 1930-х годах сложился устойчивый идеологический треугольник: демократы – коммунисты – фашисты, каждая вершина которого стремилась в своей идеологической борьбе против двух других объединить их и представить в качестве однородных союзников.  Так для коммунистического идеолога фашизм не просто диктатура крупной буржуазии, а выражение сути буржуазного мира, и после 1945 года там ничего не изменилось (германские ультралевые считали ФРГ неофашистским государством), с точки зрения Геббельса и его сотрудников, масонско-большевистский заговор («комплот» – как выражались немецкие франкофилы) против Германии закономерен, поскольку разницы между марксизмом и капитализмом нет никакой, а западный или прозападный л и б е р а л считал сталинизм – коммунистической формой фашизма, а победу СССР над Германией – сменой одной формы рабства на другую.

Неофашизм (базирующийся в т.ч. на известной притягательности фашистской эстетики, которая оказала заметное влияние на коммунистическую и отчасти на демократическую эстетику) формировался уже в совсем иной общественно-политической ситуации и должен рассматриваться отдельно.  Возможно, он стал первой формой постидеологических феноменов.

[ladimir]

5. Национализм.
Националистических партий в чистом виде довольно мало.  Еще меньше случаев прихода этих партий к власти.  Это, однако, не мешает другим политическим течениям использовать национализм (этих «наших сукиных сынов») в своих интересах, но поскольку в чистом виде, как острая приправа для питания, национализм для повседневной общественно-политической жизни непригоден, его использование не имеет каких-либо благоприятных для националистов последствий, а поэтому среднестатистический националист (не без основания) находится в убеждении, что его предали, предают или очень скоро предадут.  Это ощущение отбрасывает мрачную тень на всю националистическую идеологию, базирующуюся на эстетике бесконечной и безрезультативной, в конечном счете, борьбы и ужасных жертв, понесенных в процессе борьбы.  Этими жертвами националисты потрясают, как нищий на паперти своими руками в язвах, перед носом публики и требуют поддержки.  Но публику расшевелить трудно, а поэтому у националистов развивается комплекс элитарности в отношении праздной массы, которая даже не подозревает, от какой опасности уберег ее националист, разоблачивший девять заговоров против «возлюбленного Отечества» (как говорили в Германии в первой половине ХХ века).  Наверное, «кандидатским минимумом» в ряды националистических идеологов следует признать крайнюю меланхолию.

Исторические корни национализма трудно проанализировать таким же образом, каким анализируем исторические корни капиталистизма, социализма, консерватизма или фашизма.  Две обезьяньи стаи, не поделившие ресурсы рощицы близ хорошего водопоя, уже практиковали национализм, но до идеологии здесь еще далеко.  Считать ли обычную бытовую драку древнего грека с древним евреем проявлением национализма (или антисемитизма с т.з. древнего еврея)?  Казалось бы, простой националистический девиз «защити наших – бей ненаших» нуждается в серьезных пояснениях – особенно в части кого считать «нашими»?  К удивлению националистов, большая часть исторических конфликтов носила и носит отнюдь не этнический характер.  Само понятие «национальность» в доиндустриальные времена носило весьма условный характер.  Древние шумеры, похоже, вообще не осознавали своей этнической принадлежности.  Древние египтяне, древние греки, древние китайцы понимали под своей общностью скорее культурно-цивилизационный феномен, нежели этнический, от чего, правда, захваченным в качестве рабов членам примитивных племен было не легче.  Впрочем, факт реального существования этнических групп осознавался всеми историками, начиная с Геродота (но они же пишут об удивительном феномене транснациональных образований – империй прошлого, в которых национализм выглядит деструктивным началом).  Появление в политике религиозного фактора еще больше все запутало (арабу-сунниту стало вконец непонятно, кто больший его враг – тюрок-суннит или араб-шиит?)  Марксисты-историки со знанием дела отмечали, что для средневековой феодальной знати отечественное сиволапое мужичье – куда более опасный враг, чем иностранная знать, с которой отечественную знать связывают родственные узы (средневековая война нередко была войной кузена против кузена в союзе с еще одним кузеном, в то время как, с т.з. националиста, любые родственные связи с инородцами противоестественны).  Таким образом, ожидать от старой аристократии националистических доктрин не приходится (защищая Родину на войне, они защищают не идеи, а свои «древние права» – на землю, крестьянских девок и прочие реальные ценности).  Социальные низы также мало проявляют национальных чувств: в бытовых конфликтах национальная составляющая может использоваться, но как необязательное прилагательное, и пока идеолог национализма будет высокопарно читать лекцию о «национальной гордости великоросов», гопник-великорос стырит у него мобильник и набьет морду.  Противоборствующие группировки в современном городском ландшафте носят не столько этнический, сколько территориальный характер (болельщики «Зенита», побывавшие в Москве, не дадут соврать).  Скорее уж националистическая идеология – творение среднего класса (учитывая общий меланхолический настрой этого идеологического направления, это детище социальных неудачников, объяснивших себе и окружающим, что если у отдельного человека нет иных достоинств, у него есть хотя бы национальное достоинство).  По мере роста образования и идеологических требований к рядовым гражданам (уже не подданным), националистическая идеология овладевает массами.

[ladimir]

Для национализма характерен тезис о ценности нации как высшей формы общественного единства, ее первичности в государствообразующем и обществообразующем процессе.  Как политическое движение национализм стремится к отстаиванию интересов определенной национальной общности в отношениях с государственной властью.  В своей основе национализм проповедует верность и преданность своей нации, политическую независимость и работу на благо собственного народа, культурное и духовное возрастание, объединение национального самосознания для практической защиты условий жизни нации, ее территории проживания, экономических ресурсов и духовных ценностей.  Он опирается на особое национальное чувство. Эта идеология стремится к объединению различных слоев общества, невзирая на противоположные интересы, и внутренней бесконфликтности.  Исторически она оказалась способной обеспечить мобилизацию населения ради общих политических целей в период перехода к капиталистической экономике.

Национализм постулирует, что человечество законами природы поделено на фундаментальные единицы – автономные и самодостаточные нации, которые отличаются набором определенных объективных характеристик.  Национальные проекты могут осуществляться только в собственном государстве.  Для каждой непрерывной территориально-административной единицы политические границы должны совпадать с культурно-этническими.  Нация является источником всей политической власти.  Единственным легитимным типом правительства является национальное самоуправление.  Каждый член нации имеет право непосредственно участвовать в политическом процессе.  Тем самым национализм символически приравнивает народ к элите, и это автоматически приводит к конфликту «честного патриота» с «продажной элитой».  Национализм считает необходимой общность языка и культуры для всего населения в пределах единой административно-территориальной единицы.  Единообразие достигается за счет объединения людей на почве любви и братства, а не путем навязывания.  Важно, чтобы члены нации ощущали узы солидарности.  Преданность индивида национальному государству превыше индивидуальных или других групповых интересов.  Задача граждан – поддерживать легитимность своего государства.  Укрепление национального государства является главным условием для всеобщей свободы и гармонии.  Наконец, люди должны получать всестороннее формальное образование, необходимое для полноценного участия в жизни нации, а также для идентификации с ее культурой, историей и языком.  Это последнее указывает на стадиальность национализма в той же степени, что и любой другой идеологии – она зависима от введения единообразной системы образования (вообще, роль всеобщего образования в формировании наций можно считать первостепенной, даже единый язык взамен диалектов формируется именно в школе).  Разумеется, говорить о всеобщем образовании даже в конце средневековья, когда еще не все дворяне умели толком писать-читать, положительно невозможно (неославянофилы, правда, пытаются запустить утверждение о всеобщем начальном образовании в допетровской Руси, которое Петр I якобы изничтожил).  Таким образом, мы опять оказываемся в XVIII-XIX веках в канун буржуазных революций.

[ladimir]

Можно критиковать государственный, культурный, языковой, религиозный, исторический подходы к национальной идее, и националист может даже согласиться с критиками, но подчеркнет, что его любовь к Родине – явление иного порядка, оно сродни любви к матери.  Увы, это самый слабый из аргументов.  Перенос семейных отношений (отнюдь не однородно-жертвенных на практике в отличие от теории) на общественно-политическую сферу дает сомнительную картину: весь в слезах и соплях цыганенок бросается с ножом на ментюр поганых, которые пришли в табор брать его мать – тетю Машу за торговлю наркотиками.  Сомнительно со стороны соблюдения общегражданских правил, в том числе в международных отношениях, но, с точки зрения концепции Родины-Матери, его поведение безупречно, однако, даже не эта клановость, которая не всегда, мягко выражаясь, позитивна в обществе, особенно если клан решил жить за счет других людей, сомнительна сама по себе.  В Китае есть поговорка, что если твой отец требует от тебя убить императора, надо его всячески отговаривать от этой затеи, но если он непреклонен, придется пойти и убить.  Концепция Родины-Матери априори адресует патриота к традиционным ценностям, но что если мать была капиталисткой?  Нет, не естественные родственные узы волнуют патриота, а искусственно навязанное отдельному человеку «родство» с «отцом нации» – как правило, самоназначенным (далеко не все турки считали Мустафу Кемаля своим родителем), который требует к себе соответствующего отношения и паразитирует на нем (он, а не «сын», будет определять «национальные ценности», «национальные интересы», «национальную безопасность», «национальную независимость», «национальное самосознание» и т.д.)  Любая социальная деструкция, отжившие и неэффективные формы управления и социальной деятельности, вплоть до преступности, оправдываются не капиталистизмом, консерватизмом или социализмом, а почему-то всегда именно патриотизмом.

Ну и самое скверное в национализме: коммунист запросто договорится с коммунистом, капиталист – с капиталистом, фашист после драки пожмет руку фашисту (все ж ценности общие), но не ждите ничего подобного между двумя националистами.  Вопреки распространенному мнению, главный враг патриота – вовсе не космополит.  Главный враг патриота – патриот другой Родины.  Они никогда не договорятся и всегда будут врагами, потому что само существование патриотизма другой Родины разрушает его патриотизм.  Если космополиты стеснительно будут стараться не оскорбить национальных чувств патриота, то патриоту другой Родины глубоко наплевать на его национальные чувства – у него свои соответствующего размера.  Поэтому националисты никогда не создавали международных объединений с действительно позитивными программами (умри сегодня единая Европа, и завтра евроскептики начнут воевать друг с другом за «исторические» и прочие права своих наций).  Нелегкий труд международной интеграции и примирения народов доставался безродным космополитам.  Автор даже позволит себе утверждение, что люди до сих пор потому не перебили друг друга, жертвуя жизнью за Родину, что среди них на удивление много национал-предателей.

[ladimir]

5.1. Общий патриотизм.
Общеизвестно, что многие националисты стесняются прозываться националистами и вместо этого именуют себя патриотами (здесь противопоставление «хорошего» патриотизма и «плохого» национализма, вроде того, что у «них» шпионы, а у «нас» разведчики).  Чем патриотизм хуже/лучше национализма?  Патриот не может себе позволить этнического национализма, и ему необходимо найти какое-то иное основание патриотизма (если он не испытывает особой любви к племени русов и особой неприязни к племени саксов, непонятно, почему Россия ему милей Англии; ссылка на любовь к «малой родине» неосновательна: человек, родившийся в сибирской Егорьевке, не может испытывать тех же чувств к донской Малаховке и в то же время принципиально не любить британский Милд-Хилл; наоборот, чувство малой родины питает, скорее, сепаратизм, чем общенациональные чувства).  Подводить под патриотизм религиозные чувства («чувства», похоже, это все, что осталось у верующих в XXI веке, оттого их сделали юридической категорией) можно лишь в случае полного совпадения религии с нацией, иначе придется измышлять «предательство веры» враждебной политически, но близкой религиозно страной (тоже не годится).  Огосударствление патриотизма превращает патриота в кафкианского чиновника (со всем набором абсурда), а ведь даже националисты считают, что общество шире государства, и поговорка «я – начальник, ты – дурак» справедлива не всегда.  Признать, что патриотизм – всего лишь привычка, привычка к определенному образу жизни в масштабе города, страны, части света, которую человек желает сохранить, националисты тоже не могут (и так-то идеология национализма базируется на эмоциях, а не на соображениях).  Остается серое отождествление Родины с конкретно-историческим политическим режимом, его лидерами и тому подобными сугубо временными явлениями, которые неизбежно сакрализируются (во всех патриотических партиях присутствует культ государства в форме существующего политического режима).  Этой безвыходностью «просвещенного» патриотизма беззастенчиво пользуются правящие политики, особенно «вожди нации», которые ждут от патриотов борьбы с антипатриотической оппозицией себе любимым.  И тут возникает почва для очередной серии конфликтов, поскольку политик – дитя компромисса, а националист в национальном вопросе нетерпим в гораздо большей степени, чем даже фашист (известны случаи конфликтов «чистых националистов» с фашистами-двурушниками относительно некоторых аспектов национальной борьбы).

Обращаясь к ценностям нации, государства, культуры, языка, патриот оперирует преходящими феноменами.  В I веке нашей эры не было ни русских, ни православия, ни русского языка, ни тем более Российской Федерации.  Да, существовали те явления, которые впоследствии путем многочисленных многоплановых метаморфоз превратились в современные явления.  Но этого патриот почему-то не воспринимает.  Ему кажется, что если Рим или Париж старше Москвы и тем более Ленинграда, это принижает Россию, и это (как выразился М.В.Ломоносов) «для россиянина обидно».  В итоге появляется за авторством патриота (который хотел как лучше) какая-нибудь книжка о русских (и почти уже православных) обитателях верхнего (иногда нижнего) палеолита, распространенных по всей (это обязательно! потому что должно легитимизировать территориальную целостность) территории Российской империи, и другой патриот перед нею оказывается в сложном положении: даже если он, в силу своего образования, понимает, что написана чушь собачья, признать этого он не может, потому что, то ли боится обидеть национальные чувства автора, то ли считает, что и так сойдет, потому что эта чушь собачья в национальных интересах (а как там было на самом деле – неважно, потому что от точного знания истории палеолита ни экономика, ни даже электроэнергетика не зависит).  На фоне современной российской культурной политики, которая провозглашает, что ложь в национальных интересах – это правда, у стороннего наблюдателя может возникнуть впечатление о том, что история – не наука, что патриотизмы задавили ее и разорвали на части, и что пытаться узнать историческую реальность – совершенно неблагодарное занятие.  Реабилитация исторической науки лежит именно в плоскости преходящего характера любой ее деформации.  Исторические мифы веками создавались, но и веками разрушались.  Настоящая историческая наука (очень обидная для любого патриота) давно расправилась с мифами о сарматском происхождении польской знати, о «Константиновом даре», о происхождении Ивана Грозного от Августа Кесаря, о первичности иврита в отношении всех других языков и т.д.  Та же самая судьба, к отчаянью патриотов, ждет все нынешние исторические мифы, и их творцы могут себя утешить лишь тем, что у них есть шанс умереть раньше, чем это случится.

[ladimir]

Роман общего патриотизма с историей, которая должна стать его главным ресурсом, оказывается неудачным.  В эпоху сводного распространения легкодоступной информации любые попытки использовать Клио в качестве служанки обречены на неудачу.  Патриотизм оказывается всего лишь популярной идеологией для плебеев, от которых требуется законопослушность, обоснованная историческими примерами.  Патриотическая художественная литература (т.е. литература, которая должна воспитывать патриотические чувства на художественных образах), вопреки надеждам патриотов, оказывается на удивление второсортной.  Крупнейшие писатели всех мировых литератур были либо национал-предателями, либо космополитами, либо тяготели к «чистому искусству», далекому от требований политического патриотизма.  Это касается даже тех писателей, которые по своим общественно-политическим взглядам относятся к патриотическому течению.  Если бы во всех романах Достоевского был один и тот же непьющий и некурящий, любящий Родину и жену, не носящий ничего, кроме армяка и лаптей, такой честный, что аж подойти страшно, русский патриот, который долдонил бы не всех страницах о любви к России и о том, что русский язык – самый лучший, его, не то что за границей, а в России никто б не читал.  Чтобы быть понятным всем людям Земли (космополит – всего лишь патриот планеты Земля, на Марсе его обвинят в узости мышления), художнику приходится переступать границы патриотизмов.  Что касается языка, то автор не может не вспомнить эпизод школьных лет: в еще советском учебнике русского языка содержалось пять-шесть высказываний Пушкина, Гоголя, Горького и других русских писателей о том, что русский язык – лучший в мире, и ни один другой с ним сравниться не может.  Будучи русскоязычным украинцем, автор сразу же подумал: но ведь дюжина французских писателей точно также (еще со времен Плеяды) прославляет в качестве самого лучшего в мире французский язык, немецкие писатели – того же мнения о немецком языке (Нюрнбергский процесс, правда, подкорректировал их мнения), польские – о польском, Тарас Шевченко со всеми ними не согласен, потому что украинский…  Кто же прав???

Отличить патриотическую партию от других по идеологии несложно.  Патриоты не призывают ни к чему иному, кроме любования Родиной.  Она и так хороша.  Ни к чему не надо стремиться.  В противоположность этому любая политическая программа базируется на развитии, изменении, порой достаточно болезненном и не считающимся с патриотическими ценностями, на которые медитирует патриот.  Наверное, самые последовательные патриоты – это примитивные племена в джунглях, которые не без оснований сочли, что лучшей формой сохранения будет отказ от развития.  Сравнивать их с палеолитическими предками современных народов проблематично, потому что эти последние рискнули отказаться от самолюбования и что-нибудь изменить.  В результате появились мы.

5.2. Государственный патриотизм.
Государственный патриотизм исходит из первичности государства, не только как обязательной формы общественной жизни, но и ее главного содержания.  Здесь мы имеем дело с этатизмом, который, будучи в других идеологиях лишь средством, становится самоцелью.  Хорошо или плохо сильное государство, контролирующее общество?  Этот вопрос имеет к тому же исторический ракурс, поскольку древние и средневековые государства просто технически не могли контролировать многие общественные процессы.  Даже ловить вора в эпоху мобильных камер и чипированных товаров не в пример легче (Жорж Милославский горячо поддерживает борьбу с «электронным концлагерем», ведь это с машиной времени легко стенку магазина поднять, а с чипами толком ничего не уворуешь).  Естественно, что по мере усложнения общественных процессов государственные функции также усложнялись, и их объем расширялся, появлялись новые законы и целые новые правовые сферы.  Да, некоторые древние цивилизации пытались контролировать всю несложную общественную жизнь III тысячелетия до н.э. (Шафаревич безосновательно принимает это за социализм, но этатизм не равен социализму), при этом рядом с ними существовали и добивались порой больших успехов города и страны с минимальным контролем государственных структур над обществом.  В древних правовых системах трудно провести четкую границу между государством и обществом, их функциями (даже в США XIX века суд Линча был, скорее, общественным деянием, чем государственным).