Моя книга КРИТИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ МИРОВЫХ И РОССИЙСКИХ ИДЕОЛОГИЙ

[ladimir]

3. Социализм.
Социализм как идеология и практика проще капиталистизма и консерватизма.  Хотя среди его идеологов встречаются большие оригиналы, их меньше, чем среди идеологов консерватизма.  Социалистическая идеология развернута к повседневной жизни, практике, реальной общественной пользе.  Следствием этого является, во-первых, то, что социалист далек от мистики, погруженности в далекое и уже давно не актуальное прошлое, элитарного самолюбования и прочих отличительных черт консервативных мыслителей. Если читатель встречает информацию о каких-либо оккультных интересах деятелей социалистических движений и глав социалистических стран, в 99 случаях из 100 это фальшивка, а если социалист бывает верующим, религия интересует его почти исключительно в ее социальном измерении.  Во-вторых, социалистический рационализм полемизирует с рационализмом капиталистьным, и т.о. у социалистов и капиталистов есть общее поле для дискуссии и общий критерий оценки истинности суждений, а к романтическому воспеванию традиционалистами-консерваторами прелестей старого порядка социалист вместе с капиталистом относится как к элементарной защите личных привилегий на фоне общего бесправия (действительно, если предложить современному высокообразованному защитнику крепостного права самому стать крепостным, он стушуется и заявит, что его не так поняли).  Следовательно, социализм может восприниматься как нечто гораздо более примитивное, сравнительно с консерватизмом, национализмом и фашизмом, адепты которых живут в своих мирах ярких образов и неожиданных превращений.  Социалист вряд ли поверит, что клуб любителей поболтать на досуге о духовных истинах способен вдруг, ни с того ни с сего, совершить революцию в средних размеров стране, да еще и тайно от населения и большей части историков.  Зато социалист убежден, что мораль и свобода, которыми потрясают перед ним консерваторы и капиталисты, недорого стоят, если человеку элементарно нечего жрать, и если он ощущает себя существом второго сорта перед чиновниками, попами и толстосумами.  Это, однако, не значит, что у социалистов нет своих предрассудков.

Некоторые историки пытаются искать истоки и намеки социализма не только у средневековых утопистов, но даже у Платона и аристофановской Лисистраты.  Шафаревич так вообще обнаружил социализм во всех древних цивилизациях, включая инков и астеков, добросовестно перепутав государственное регулирование экономики с социализмом, как явлением мировой истории.  У социализма, как идеологии, есть достаточно четко различимое начало, относящееся к 1820-м годам.  Социализм мог появиться и раньше, тезис о его укорененности в радикальных плебейских движениях позднесредневековых и раннебуржуазных революций заслуживает внимания, но вплоть до времен Прудона, Сен-Симона и Фурье социализм безмолвен, как чувство голода простолюдина, которое диктует ему желание поесть, но никак не называет это желание.  Несформировавшаяся идеология радикального эгалитаризма в годы Французской революции в исполнении Гракха Бабефа уже на самой близкой дистанции к социализму, но еще не социализм.

[ladimir]

Социализм (этот термин впервые употреблен в 1834 году) обозначает учение, в котором в качестве цели и идеала выдвигается осуществление принципов социальной справедливости, свободы и равенства. Под социализмом также понимают общественный строй, воплощающий эти принципы.  Обратим внимание, что свобода вместе с рациональным взглядом на мир роднит социалистов и капиталистов, и это неудивительно, поскольку социализм родился из разочарования наиболее радикально настроенных левых капиталистов в капиталистизме.  А вот со справедливостью не все так просто, и поэтому в дальних закоулках истории провозглашение этого принципа не может служить маркером для выявления социалистических настроений.  Я затрудняюсь назвать хотя бы одного короля или вождя древнего племени, который обозначит свою политическую программу, как «несправедливое правление».  Но понятие о справедливости у задолжавшего квартиросъемщика и рассерженного домовладельца разное.  В романе Виктора Гюго «Девяносто третий год» маркиз де Лантенак заявляет своему непутевому родственнику, подавшемуся в революцию, что справедливость – это древние аристократические права на землю и титул, приобретенные некогда мечом предков, а все остальное, включая желание его племянника Говена стать вровень с его конюхом, просто глупость.  Это тоже представление о справедливости, равно как мнение, что женщина обязана носить на людях чадру и не выходить из дому без сопровождающего (огромный минус придумавшему эту норму обществу, если оно настолько опасно для женщины).  Выйти из этого положения социализму помогает тезис о равенстве. Все люди равны, и если, как патетически восклицают герои средневековых антифеодальных легенд, раздеть графа и крестьянина, поставив их рядом, между ними найдется не так-то много различий.  Но действительно ли люди равны?  Этот вопрос даже может быть сродни вопросу о равенстве рас – т.е. об отсутствии влияния антропологических особенностей (вплоть до цвета кожи) на способности отдельных людей и реализацию этих способностей.  Биологическая наука обосновала полную независимость интеллекта и прочих способностей от антропологии, но остаются странные неравенства даже среди двух рябых блондинов.  Я не имею способностей ни к рисованию, ни к сочинению музыки, и мне в голову даже не придет требовать от Айвазовского или Вагнера признания равенства наших талантов – я признаю здесь неравенство (и хотя мне могут посоветовать научиться рисовать и петь, если бы все было так просто, композитор считался рядовой профессией, вроде бухгалтера, а значительную часть кинофильмов не забывали на второй день после показа).  Следовательно, некое естественное неравенство существует, его плоды делают Аллу Пугачеву богаче меня, и ничего с этим не поделаешь (но даже скромному сантехнику не стоит думать о себе уничижительно: если у примадонны засорится унитаз, он станет, пусть ненадолго, важнейшим человеком в ее жизни и творчестве).  Получается, что люди не только не равны, они еще и разные, и эта разность помогает им скооперироваться, и не тратить время и нервы на починку телевизора, если телемастер это может сделать быстрее и лучше, а для оплаты его услуг заказчику лучше поработать в той сфере, в которой он мастер.  Социалист послушает мои тирады и покачает головой: нет, если все было бы так функционально просто, в мире не было несправедливости и порожденного ею человеческого горя, а свобода нередко используется для закрепления этой несправедливости.  Так в лабиринте бермудского треугольника: свобода – справедливость – равенство почти уже 200 лет бегает белка социалистической идеологии, и хотя сами социалисты признают, что мир в целом стал более справедливым, чем в 1817 году, до нормальной жизни в свободно-справедливом обществе равных еще очень далеко.

Среди самых известных социалистов Бланки, Бакунин, Лассаль, Кропоткин, Короленко, Герберт Уэллс, Гарсия Маркес, Пабло Пикассо, Муаммар Каддафи, Чернышевский, Маяковский, Эйнштейн, Джон Рёскин, Драйзер, Юрий Гагарин, Симона де Бовуар, Сесар Вальехо, Славой Жижек, Пол Пот, Мао Цзе-дун, Ярослав Гашек, Сталин, Берия, Назым Хикмет, Оскар Нимейр, Бернард Шоу, Гамаль Абдель Насер, Джордж Оруэлл, Вильгельм Райх, Ленин, Султан-Галиев, Троцкий, Жорж Санд, Эрих Фром, Фидель Кастро, Че Гевара, Гордон Чайлд, Бруно Ясенский, Элизе Реклю, Махно, Деррида, Годдар, Эдвард Беллами, Мартин Бубер, Давид Бен-Гурион, Кобо Абэ, поп Гапон, Джо Хилл, Маркс и Энгельс.  Я могу продолжать перечень до бесконечности.

[ladimir]

3.1. Мютюэлизм (Прудон) (1820-е).
Социализм, еще не будучи «социализмом» по названию, родился во Франции.  Хотя Прудон (1809-1865) был всего лишь одним из нескольких оригиналов, высказывавших идеи радикального переустройства общества, он первый категорически заявил, что собственность – это кража, потому что нельзя найти никакого принципа, на котором бы можно было её обосновать.  Противоположность собственности составляет общность, но общность, согласно Прудону, есть такое же отрицание равенства, как и собственность, но только в противоположном смысле: собственность есть эксплуатация слабого сильным, общность есть эксплуатация сильного слабым; в собственности неравенство условий порождается силой, в общности его производит посредственность, оцениваемая одинаково с силой.  Общность есть рабство, ибо она уничтожает свободное распоряжение способностями, и, если собственность порождает соревнование в приобретении благ, то общность порождает соревнование ленивых.  Прудон считал, что труд должен быть для всех свободен, а свобода эта состоит в том, что все одинаково должны трудиться для общества, и что причина бедности заключается в несовершенстве экономического строя, который представляет собой целый ряд противоречий.  Примирения всех этих противоречий он хотел достичь путём натурального обмена.  Прудон считал, что взаимность требует, чтобы хозяин давал работнику столько же, сколько работник дает ему; справедливость требует, чтобы ценность всегда обменивалась на равную ценность, чтобы кредит был взаимный и даровой.   Одним из первых назвавший себя анархистом, Прудон, в отличие от других идеологов анархизма, не был последовательным противником государства.  Он писал: «Анархия так же мало получает применения в человечестве, как беспорядок в мироздании».  Он считал, что все формы правления хороши, если правительство действует в духе справедливости, а это возможно тогда, когда оно допускает самую широкую свободу, когда существует автономия и децентрализация.  Вся эта довольно путаная философия и основанная на ней практика получили экзотическое название мютюэлизма (от sociétés de secours mutuel – обществ взаимной поддержки, существовавших в среде рабочих и ремесленников Франции XIX века).

Социалисты изначально исходят из несправедливости общественного устройства (консерваторы могут с ними поспорить: если устройство «традиционное», например традиционное принесение человеческих жертв в каком-нибудь племени – то какая здесь может быть несправедливость? разве что капиталистизм уже успел испортить добрые нравы).  Несправедливость базируется на неравенстве, прежде всего имущественном, которое по мере развития экономики нарастает (дополнительным выражением неравенства может быть неравенство в образовании, политическом представительстве и т.д.)  Выход из этого положения требует свободного распоряжения своим трудом, а достичь его Прудон предлагает искоренением свободы и насаждением обязанности трудиться.  Это противоречие не может не бросаться в глаза.  Западные, британские, прежде всего, авторы, в первую очередь обращают внимание на «общественность» социализма.  Если человек существует в обществе (см. коммунитаризм выше), то он не может противопоставить себя обществу, но именно это-то Прудона угнетает, и он старается высвободить отдельного человека – здесь второе противоречие.  Третье противоречие связано с тем, что простая схема «угнетатели – угнетенные» не работает в реальном обществе.  Более крупный собственник угнетает среднего собственника, а средний собственник – в свою очередь более мелкого.  Эта особенность социальных отношений угнетает теоретиков социализма (особенно марксистов, которые пытались обойти противоречие путем декларирования быстрого исчезновения промежуточных звеньев системы угнетения, иначе не совсем понятно, кого надо защищать: средние слои, которые, составляя большинство, подвергаются угнетению сверху, но и сами кого-нибудь угнетают, или же самый социальный низ, который, однако, не столь многочисленен, чтобы быть значимым общественным классом – впоследствии, по мере роста среднего класса, вопреки марксистским предсказаниям, социалисты пытались сосредоточиться на защите угнетаемых меньшинств).

[ladimir]

Предлагаемое Прудоном уничтожение денег (а как иначе расценивать его план перехода на натуральный обмен?) удивительно тем, что оно как бы возвращает общество в некое доиндустриальное состояние, лишь усложняя обмен.  Понятие денег – эквивалента труда и обмена – зародилось в глубокой древности (обмен каменного топора на эквивалент в мясе мамонта), и люди исключительно удобства ради пытались найти некий эквивалент, который бы не заставлял мучительно думать, сколько свинченных на одной работе деталей к автомобилю можно обменять на необходимое потребителю количество кочанов капусты, выращенных на другой работе.  И это (обмен одних произведенных вещей на другие) еще полбеды: попробуйте найти эквивалент проведенного учителем урока, вылеченного (или даже не вылеченного) врачем больного, сколько продуктов и мануфактуры давать в обмен полицейскому или пожарнику – на что? на пойманных воров и потушенные пожары?  А если у хлебопека не было пожара – пожарник останется без еды или будет менять по длинной цепочке на хлеб сапоги, если на его счастье пожар случился у сапожника, а хлебопеку понадобятся сапоги?  И уж совсем непонятно, в чем оценивать труд писателя, астронома или… политика.  Таким образом, желая упростить жизнь людей, социализм рискует (и это затем неоднократно обнаруживалось доверчивыми народными массами) чрезвычайно усложнить жизнь людей, причем совершенно бессмысленно.  Деньги возникли как универсальный эквивалент, и, уничтожив их, социалисты, конечно, пустят по миру владельцев денежных мешков, но и сами, образно говоря, лишатся коровы.  Но деньги не так уж безобидны, с т.з. Прудона.  Задолго до Маркса различные варианты трудовой теории стоимости выдвигали основатели классической политической экономии: Уильям Петти, Адам Смит, Давид Рикардо, и Прудон не мог не учитывать, что деньги – один из способов уйти от труда как такового (например, жить в качестве рантье).  Лишить капиталистов прибавочной стоимости Прудон предлагает путем контроля над эквивалентом предпринимательского труда: допустим, лавочник закупает молоко у крестьян за 10 франков, а продает его в городе за 20 франков, хотя все его трудозатраты не превышают 2 франков, получая при этом прибыль в 8 франков.  Чтобы этого не было, Прудон требует продавать молоко не дороже 12 франков, но, во-первых, оставляет за кадром соображения крестьян, из которых складывается закупочная цена на молоко, а во-вторых, контроль над ценами требует огосударствления экономики, что вступало в прямое противоречие с главным трендом XIX века – свободной торговлей и вызывало нападки со стороны капиталистов и части консерваторов.

Подобные дискуссии продолжались десятилетиями, и где-то параллельно с ними начинают появляться первые социалистические общества и партии, представляющие интересы «четвертого сословия» т.е. наемных рабочих.  Только во Франции их было между 1830 и 1870 больше десятка: Общество рабочих – поборников равенства, Союз отверженных, Общество семей (во главе с Бланки), Союз справедливых, Демократическо-социалистическая партия, Общество материалистов-коммунистов, Общество эгалитаристов, Центральное республиканское общество и др.  Из них наиболее успешно выступала прудонистская и общесоциалистическая по идеологии Демократическо-социалистическая партия во главе с А.А.Ледру-Полином, получившая на выборах в Национальное Собрание Второй Французской республики в 1848 80 мест из 880, а в 1849 – 100 мест из 705.  Маркс и Энгельс очень ревниво следили за французским социализмом в целом, обзывая его «мелкобуржуазным» (т.е. реально не выражающим интересы пролетариата, а разменивающимся на интересы мелких собственников).  Эта дилемма «чистая идеология – классовый интерес» впоследствии не раз преследовала социалистов, привыкших, будучи, как правило, материалистами, выводить убеждения человека непосредственно из его образа жизни и происхождения (Ленин, Бонч-Бруевич, Дзержинский, Куйбышев были из небогатых дворян и, по идее, должны были выражать интересы своего класса; впоследствии Н.А.Бердяев – сам «легальный марксист» в конце XIX века и дворянин, скажет: «Аристократ в революции чертовски обаятелен», имея в виду свойственную представителям высших классов тягу к руководству обществом, даже его низшими слоями, выступающих против высших; пушкинский Дубровский, возглавивший восстание своих крепостных крестьян фактически против существующего строя Российской империи, это не авторский вымысел – такие ситуации известны из истории многих стран, но обычно это происходило там, где феодально-аграрные отношения уходили в прошлое, и представитель вымирающего класса желал мстить нарождающемуся буржуазному обществу).

[ladimir]

3.2. Сенсимонизм (1820-е).
Если Прудон предлагал лишь улучшить существующее общество путем ряда реформ и нововведений, Сен-Симон и Фурье, а также английский предприниматель и педагог Роберт Оуэн предложили более радикальный прием – создать новое общество.  Само по себе создание нового общества, отвержение и уничтожение старого («прогнившего» и «развращенного» - у критиков всегда превалировал псевдосексуальный контекст) не соблазняло редкого религиозного реформатора, открывателя новых земель и просто моралиста.  Если существующее общество несправедливо к своим членам, они имеют право, даже должны покинуть его и основать новое (социалистам этот процесс виделся в облике исторического ухода плебеев из Рима; в XIX веке продолжали мыслить классическими образами).  В стремлении создать новое общество заложена коренная неприязнь к человечеству вообще, которое само по себе не способно жить прилично и нуждается в радикальном изменении, а еще лучше – в разделении на пригодных к новому строю и обреченных на погибель (даже самым просвещенческим проектам подобного разделения будет свойственно сильное псевдорелигиозное настроение).  Подобные общины, как правило, замкнутые и враждебные к окружающим на почве религии или какого-нибудь схожего учения, возникали на протяжении всего средневековья и даже ранее: пифагорейцы, пожалуй, первыми отделили себя от остального человечества на основе идеи совершенства и вели войны с «несовершенными», а потом их убивали как собак за приверженность к истинной философии.  Социалистов привлекла подобная социальная практика за счет ее экономической составляющей: в условиях малочисленной группы и ограниченного количества ресурсов неизбежно наблюдался «мобилизационный» тип производства и потребления с общностью на всю собственность (в реальности распоряжалась собственностью не вся группа, а единолично ее харизматический лидер, либо старейшины).  Расхожее представление о «высокоморальности» внутри таких групп (социалисты обещали своим последователям не только экономическую реформу, но и моральное совершенство общества) основывалось на том, что дополнительным скрепляющим фактором внутри старообрядческой общины или иной сектантской группы становились семейные ценности, доведенные до исступления («я тебя породил – я тебя и убью»), и вообще тамошняя атмосфера напоминает нечто схожее с местами лишения свободы или казармой, где у салаги одна надежда – стать со временем старослужащим и вознаградить себя за перенесенные лишения.  Иные философы-безбожники называли подобный образ жизни рабством, видимо, из ненависти к истинной вере и вообще к истине.

[ladimir]

Но дадим шанс социалистическому поколению.  Клод Анри де Рувруа, граф де Сен-Симон (1760-1825) – родственник знаменитого мемуариста герцога де Сен-Симона, современника Петра I, прожил насыщенную событиями жизнь.  Типичный французский аристократ-вольнодумец успел повоевать за независимость Америки, увлечься Жерменой де Сталь, в начале Французской революции высказаться за уничтожение дворянских титулов и привилегий (в эпоху Реставрации он продолжал, однако, носить титул графа) и отсидеть в тюрьме у якобинцев.  После смерти Сен-Симона его ученики Родриг, Базар и Анфантен издали книгу с изложением его идеологии.  Книга «Учение Сен-Симона. Изложение» делится на две части: начинаясь критикой всех главных сторон человеческих отношений – науки, искусства, промышленности, общественной жизни, религии, воспитания, законодательства, собственности, – она переходит к коренной политической и экономической реформе общества и заканчивается новой религиозной системой с её догматами, культом и иерархией.  Сенсимонисты были убеждены в том, что уже скоро настанет время, когда всякая эксплуатация человека человеком прекратится, и все люди соединятся в ассоциации: «Всеобщая ассоциация – вот наша будущность.  Всякому по способностям, всякой способности по её делам! – вот новое право, которым должны быть заменены права завоевания и рождения, человек не будет более эксплуатировать человека, но... будет эксплуатировать мир, отданный во власть ему».  Существующее анархическое хозяйство уступит место централизованному, плановому хозяйству.  Эта организация будущего имеет, однако, мало общего с системой коммунизма: сенсимонизм стремится не к уничтожению собственности, а лишь к преобразованию её: «Изучая историю, мы видим, что законодательство никогда не переставало вмешиваться в организацию собственности: или оно определяло природу предметов, которые могли быть усвояемы в собственность, или регулировало пользование собственностью и передачу её».  При этом видоизменения собственности совершаются так, что она делается достоянием все большего числа трудящихся лиц и в то же время все благоприятнее становятся для трудящихся их отношения к капиталистам: «В будущем единственное право на собственность будет заключаться в способности к мирному труду и состоять в направлении, употреблении и эксплуатации собственности» без права передачи её другому лицу.  Владельцы земель и капиталов превратятся в простых хранителей орудий производства, распределяющих их между рабочими.  Такая организация низведет царство божие на землю, укрепит господство свободы, уничтожит привилегии рождения: «Нам беспрестанно повторяют, что собственность есть основание общественного порядка; мы сами провозглашаем эту вечную истину.  Вопрос только в том, кто будет собственником?..  Человечество устами Иисуса провозгласило: нет более рабства; устами Сен-Симона оно провозглашает: всякому по его способности, всякой способности по его делам, – нет более наследства!»  Требуя полной перестройки общественных отношений на совершенно новых началах, сенсимонизм рассчитывал достигнуть возрождения человечества исключительно путем убеждения, силою слова.  Средства к этому он видел в воспитании: оно, прежде всего, должно развивать чувства долга и привязанности к истинным вождям общества, в которых совмещаются власти и законодательная, и судебная.  Все должны подчиняться им, все должны склоняться перед их авторитетом.  Личную самодеятельность в промышленности, науке и искусстве сенсимонисты уничтожали: всякий частный человек может и должен заниматься только тем, что ему будет указано свыше; определению подлежит даже направление, цель и качество его труда.  В писаных законах нет надобности: в будущем законами должны служить объявления начальства.

[ladimir]

Удивляет особое отношение раннего (утопического, по определению марксистов) социализма к религии.  Утопические социалисты, руководствуясь «богостроительским» советом Вольтера «придумать божество», если бы его не было, действительно строят новую религию (что не могло не привести в бешенство консерваторов).  Позиция в этом вопросе светских и вольномыслящих аристократов, а тем более ушедших, как стендалевский Жюльен Сорель, из традиционного уклада жизни своих родителей представителей интеллигенции, объяснялась социальными условиями той эпохи.  Из 30 миллионов населения Франции 25 еще существовали в условиях традиционного общества, где священник давал советы, как сажать латук, а единственным развлечением после изнурительного трудового дня были посиделки в местной харчевне и сплетни о девицах и чудаках.  Предки большинства современных программистов, стилистов, альпинистов и преподавателей истории 200 лет назад работали по 12-16 часов в день без отпусков и больничных, зарабатывали на скудное питание и поношенную одежонку, за столом в доме без канализации и газового освещения следили, чтобы никто из пяти-шести полуголодных детей не съел лишнего, дарили жене черепаховый гребень, редко умели читать и «умирали в среднем в сорок лет в те дни… уставшие, изможденные», как заметил американский фантаст А.Бестер (современные неотрадиционалисты, которые, в отличие от Бурбонов, забыли все, если и не считают, что крестьянин жил дольше и лучше современного городского алкаша, то хотят думать, будто там до половины населения составляли герцоги и графы, богатые купцы и религиозные подвижники).  Считалось, что новая религия увлечет этих людей больше, чем большевистский митинг – рабочих Путиловского завода сто лет спустя.  Один из последователей Сен-Симона – Анфантен фактически превратил движение в узкую религиозную секту во главе с самим собой – жрецом – и активно проповедовал весьма радикальные взгляды на отношения между полами (проще говоря, обобществил женщин, что потом консерваторы и ханжи долгое время припоминали большевикам и анархистам), а попытки создать в 1830-1832 множество производительных и потребительских ассоциаций с участием французских рабочих потерпели полную неудачу, оказавшись нерентабельными (убытки достигли 1 млн. франков).  Хотя сенсимонисты в Менильмонтане вели скромный и трудолюбивый образ жизни, работа их была непроизводительна; община шла к полному разорению.  Окончательный удар ее существованию был нанесен уголовным процессом 1832 года по обвинению в составлении противозаконного общества и проповеди безнравственного учения.  Процесс возбудил большое внимание в тогдашнем обществе.  На суде сенсимонисты держали себя как настоящие сектанты и во всем продолжали слушаться Анфантена, называя его «отцом».  От присяги они отказались в силу запрещения Анфантена.  Последний на вопросы председателя суда отвечал, что он называет себя «отцом человечества» и «живым законом».  Защищались сенсимонисты искусно и громили современное устройство общества как главную причину целого ряда безнравственных явлений.  Они не отрицали, что предоставляют жреческой паре особые права, и только старались оправдать свое учение на этот счет.  Движение распалось (показательно, что в романе Виктора Гюго «Отверженные» ни один из героев не связан с утопическо-коммунистическими общинами).

Столь же неудачной оказалась попытка основать социалистические (коммунистические) общины в Новом свете.  Вышеупомянутый Роберт Оуэн, будучи, в отличие от французских философов, практиком и знатоком экономики – управляющим, а затем владельцем хлопковой мануфактуры в Манчестере, в сотрудничестве с  квакером Уильямом Алленом и левокапиталистьным философом Иеремией Бентамом в 1813 году создал компанию на принципах кооперативного социализма.  Убедившись, что проповедь примером и словом не вызывает подражания, Оуэн начал деятельную агитацию в пользу фабричного законодательства, стараясь опереться на монархическую власть и земледельческую аристократию и борясь с теорией невмешательства государства в экономику.  Его убеждения сводились к отрицанию свободы воли, признанию человека – продуктом социальной среды, которая виновата в недостатках современных людей и является источником всех социальных бедствий, необходимости замены этой среды (капитализма) социалистическими (термина, напомним, такого еще не существовало) отношениями, признанию основной причиной общественного зла невежества людей.  Сокращение рабочего дня, открытие школ и больниц для рабочих и их детей, создание народных домов культуры – это все удалось благодаря экспериментам Оуэна в Нью-Ланарке, которого посетил даже Николай I, будучи в Англии.  Если бы этот безбожник (Оуэн объявил в 1817 году войну всем религиям) не возился с чернью, и сейчас еще православный рабочий с Путиловского завода жил бы религиозной жизнью тет-а-тет с бумажной иконкой на верхних нарах в рабочей казарме с 18 часов вечера до 4 часов утра.

[ladimir]

В 1825 году Оуэн покупает в США 30 тысяч акров земли и организовывает здесь, в штате Индиана, производительную общину «Новая гармония», устав которой основывался на принципах уравнительного коммунизма.  В этом деле ему содействуют филантропы Маклюр и Петер Нааф, занимающиеся воспитанием; сам Оуэн, с особым выборным комитетом, ведет все дела колонии; но попытка оканчивается неудачей, поглотив почти все капиталы Оуэна (40 других попыток последователей Фурье (см. ниже) основать коммунистические общины в США также потерпели неудачу, что не помешало Жюль Верну описать вполне удачный вариант в романе «500 миллионов бегумы»).  Вернувшись в Англию почти бедняком, Оуэн немало сделал для развития британского профсоюзного движения.

Из китайских политиков признавал сильное влияние утопического социализма на свои взгляды Сунь Ят-сен, а Государственно-национальную партию «Гоминьдан», считают левонароднической в стиле Лаврова и Чернышевского, хотя к концу ХХ века ее идеология заметно поправела.

3.3. Фурьеризм (1820-е).
Шарль Фурье (1772-1837) записан в социалисты, на взгляд автора, несколько произвольно.  В нем еще много от радикального эгалитаризма Французской революции (правда, сам он в ней никакого деятельного участия не принимал и даже пострадал в ходе Лионского восстания).  Фурье стоит в начале неразвившегося левого, но несоциалистического (!) учения.  Сам он категорически отрицал, что его система имеет отношение к социализму (коммунизму), а с сенсимонистами и последователями Оуэна рассорился, обозвав их «теократами».  Фурье больше напоминает тех американских общественных деятелей (или профсоюзных лидеров АФТ), которые защищают интересы трудящихся, не будучи социалистами.

Фурье, сам будучи мелким биржевым маклером, а затем переписчиком, и ведя более чем скромную жизнь, полон критического отношения к окружающей действительности.  Он терпеть не может торговцев, постоянные армии, супружескую неверность и вообще тот образ жизни человеческого общества, при котором люди поглощены своими эгоистическими интересами (например, если у вас сломалась входная дверь, дверной мастер рад этому обстоятельству, поскольку оно обеспечивает его работой, и он сделает ее настолько некачественно, чтобы как можно скорее получить от вас новый заказ).  Фурье можно с первого взгляда определить как меланхолика, временами страдающего мизантропией, тем более, что себя он считает, как минимум, реформатором мирового масштаба и имеет соответствующий апломб (подобные люди чаще идут не в политику, а в мистические секты, и становятся известными миру под именами Блаватской, Гурджиева, Штайнера и Клизовского).  Для исправления ненормального устройства общества необходимо посмотреть на него глазами Фурье (он уверен, что это неизбежно) и изменить его социальную структуру, а именно удалить из общества конкуренцию, вражду, обособленность и водворить гармонию.  Все хорошее против всего плохого?  В социалисты Фурье записали по причине его неприязни к буржуазии и особенно торговле (его меркантофобия имеет отсылки к средневековой неприязни к купцу), а также из-за его плана создания фаланстеров.  Фаланстер – это дворец особого типа, являющийся центром жизни фаланги – самодостаточной коммуны из 1600-1800 человек, трудящихся вместе для взаимной выгоды.  Сам Фурье по причине отсутствия финансовой поддержки так и не смог основать ни одного фаланстера, но некоторым его последователям это удалось.  Румынский землевладелец Эманоил Бэлэчану, увлекшись идеями утопического социализма, в 1835-1837 годах содержал с освобожденными крестьянами фаланстер, позже разогнанный властями, а в 1847 году русский помещик и общественный деятель М.В.Петрашевский построил для своих крепостных фаланстер.  В том же году крестьяне подожгли фаланстер.  Чернышевский изображает фаланстер в снах Веры Павловны, а члена кружка Петрашевского Достоевского фаланстеры, как будущее человеческой безбожной цивилизации, мучили до конца жизни.

[ladimir]

Кроме того Фурье первым ввел термин «феминизм», обозначив им борьбу за равноправие женщины, увлекся темой и, будучи сторонником достаточно свободных отношений – они ему представлялись более нормальными, чем узаконенная проституция, настолько подробно регламентировал интимные отношения в фаланге а ля камасутра (а Фурье вообще был фанатом классификаций и хронологизаций), что его произведения, в отличие от Манифеста Коммунистической партии, стало невозможно изучать в средней школе.

Утопический социализм (или ранний «домарксов социализм») критиковали и слева, и справа.  Для капиталистов социалистические проекты были карикатурой на человеческое общество, склоняющейся то к крайностям средневековой мелочной регламентации каждого шага подневольного человека, только осуществляемой не ненавистными в разной степени и внешними по отношению к нему властями, а самими участниками этого эксперимента, то к изначально невыгодным предприятиям, которые в погоне за справедливостью шли на издержки в самом широком смысле этого слова, несопоставимые с получаемым результатом.  Консерваторы, если оставить в стороне их негодование по поводу «неорелигий» в социалистических коммунах, подозревали, что эта «карикатура» имеет к ним самое непосредственное отношение, и антикапиталистическая реакция социалистов может приобретать неофеодальные черты, а, следовательно, они плюют в свое же отражение в зеркале современности.  Действительно, сравнивая проекты ранних социалистов с той реальностью, которая их окружала, видишь вокруг вовсе не атомарно-капиталистьное общество свободных и равноправных индивидов, которых социалисты удумали поработить.  Любая корпорация, любое сообщество: деревня в зависимости от крупного землевладельца, производственная артель, торговый дом, монастырь любой религии – накладывали на своих членов существенные ограничения, предоставляя в обмен социальную стабильность и уверенность в завтрашнем дне.  Социалисты лишь назвали вещи своими именами, что верующие прятали под псевдонимом «свободы, даруемой рабством у бога».  Впоследствии, в ХХ веке консерваторы, особенно представители самых крайних религиозно-обскурантистских и самодержавно-монархических течений будут испытывать сильнейший комплекс в отношении тоталитарных режимов, причем в одинаковой степени левых и правых.  Их будет завораживать та дисциплинированность и самопожертвование, которых тоталитарные режимы добивались от своих винтиков, а демократизация и капиталистизация выглядели как деградация красивого, как открытка физкультпарада на Красной площади, общества.  По этой причине, ничуть не удивительно, что после развала советского режима горше всего его оплакивали традиционалисты: вот бы нам православного Сталина, Берию, ГУЛАГ! вот бы нам православную пионерию! уж мы бы освятили истинной верой пятилетку в четыре года и решения очередного съезда! для этого нужно-то всего заменить «Слава КПСС!» на «Слава Богу!»

Для марксистов, при всей их лояльности к «детским штанишкам» утопического социализма, многое в нем неприемлемо.  Во-первых, его ненаучность.  Вне зависимости от степени собственного соответствия, марксизм провозгласил примат рациональности и научности.  Там, где начиналась религия, мистика и ненаучный подход к анализу общества и составлению планов его развития, марксизм заканчивался (в этом состоит его принципиальная комплиментарность с капиталистизмом, и именно поэтому былой левый атеизм и свободомыслие сменились в XXI веке капиталистьным атеизмом).  Во-вторых, смешной персонализм, который превращал социалистическое движение в харизматическую секту и гораздо больше вредил, чем содействовал общему делу.  Исторические прецеденты культов личности в социалистических странах отторгались марксистами, и они стыдятся именно того, что приводит в восторг неосталинистов.

[ladimir]

С т.з. декларируемых целей, самая слабая сторона ранних социалистических учений (как, собственно, и всего социализма) в их реализации.  Даже если учесть, что нерентабельность коммун с экономической т.з. проистекала оттого, что они работали на узкий внутренний рынок, а другие примеры (кибуцы в Израиле, нашедшие покупателя) процветают, этим проблемы нового общества не ограничиваются. Добровольность оборачивается принудительностью, равенство убивает все стимулы к качественной работе, гуманизм становится добычей непорядочности.  Если бы на месте социалистов были религиозные фундаменталисты (вопрос, почему раннехристианские общины не развили в итоге общность имущества и уравнительное распределение результатов труда, требует особого изучения), они могли бы успокоить себя тем соображением, что злобных надсмотрщиков, ленивых работников и наглых обманщиков «накажет бог», но социалисты не могли позволить себе такой наивности.  До сих пор человечество жило придавленное надстройками, располагавшимися выше него и значившими больше, чем оно вместе взятое (даже когда богоравный гуманист ренессанса красовался на вершине жизни, он глубоко презирал чернь внизу), выше него были традиции, власти, божество.  Они давили, но они прикрывали от пугающей бесконечности мира.  Теперь все надстройки были снесены, и легкий приступ агорафобии чувствуется во всех социалистических учениях XIX века.  Потом религиозные фундаменталисты с бичами веры будут пытаться загнать социалистов назад.

3.4. Анархо-социализм (1830-е).
Анархизм развивался как левое течение, однако, это не значит, что невозможен капиталистьный (в форме крайнего либертарианства и т.н. агоризма), консервативный (также в форме либертарианства и противопоставления капиталистьному этатизму религиозных, семейных или антипрививочных ценностей) и даже фашистский анархизм (популяризапция в массах идеала исключительной личности).  Все типы анархизмов будут, однако, отвечать на один и тот же вопрос: возможно ли общество без государственности, а отдельный человек – без общества?

Хотя Прудон считается и сам считал себя анархистом, это не вполне справедливое утверждение, даже в смысле символики: у анархистов традиционно черное знамя, у мютюэлистов – скошенное оранжево-черное.  Прудон вовсе не хотел разрушать государство, а лишь устроить в нем приличную жизнь простым людям (предпочитая социалистическую синицу в руке религиозному журавлю в небе в обмен на страдания в «этой жизни»).  Теоретическая разработка анархического учения происходила не во Франции, хотя именно в этой стране анархисты впервые между 1831 и 1834 вышли на политическую авансцену.  Если не углубляться в древнегреческий кинизм («Не загораживай солнце!» – запросто сказали бы анархисты государственности, без которой иные люди не мыслят своего существования), отцом анархизма считается Уильям Годвин (1756-1836) – английский журналист, политический философ и романист, муж писательницы-феминистки Мэри Уолстонкрафт, отец писательницы Мэри Шелли, сбежавшей с дому с атеистом Перси Шелли (там была замечательная компания во главе с лордом Байроном) и создавшей впоследствии романы о Франкенштейне и о последнем человеке.  Согласно убеждениям Годвина, общество делится на два класса – богатых и бедных.  Последние составляют 98% населения.  Бедные создают весь доход, но сами они не получают почти что ничего.  Они находятся в положении вьючных животных.  Почти весь продукт их труда достается ничтожному меньшинству, которое в силу этого и является богатым.  Причина социального неравенства, а тем самым и нищеты – в существовании частной собственности. Необходимо уничтожить собственность и упразднить государство, покровительствующее богатым.  Элементы, очень важные для последующего анархизма, встречаются также у Руссо, причем Руссо с его недоверием к человеческой цивилизации может вдохновить анархистов правого толка (таково свойство любого крупного мыслителя – он не помещается в рамки какой-либо узкой идеологии, созданной для масс; когда мы читаем текст, он уже снабжен примечаниями и комментариями – что и как понимать, а попробуйте первач философского текста). 

[ladimir]

Анархизм – политическая философия, основывающаяся на свободе и имеющая своей целью уничтожение всех типов принуждения и эксплуатации человека человеком. Анархизм предлагает заменить сотрудничеством индивидов власть, существующую за счет подавления одних людей другими и благодаря привилегиям одних по отношению к другим. Это означает, что, по мнению анархистов, общественные отношения и институты должны основываться на личной заинтересованности, взаимопомощи, добровольном согласии и ответственности (исходящей из личной заинтересованности) каждого участника, а все виды власти (то есть принуждения и эксплуатации) должны быть ликвидированы.  Казалось бы, все просто и прекрасно.  Но тут же возникает уйма вопросов.  Гоббс и вслед за ним консерваторы, равно как и большая часть капиталистов, уверены, что человек человеку – волк (социалисты вносят ту поправку, что не всякий человек, а конкретно буржуй).  Анархисты исходят из посылки, что это не так, и люди изначально добры, а государство, власти, гестапо, суд, войны – это ненужность вследствие недоразумения, которое надлежит исправить.  Если исключить людей с манией преследования, которые попеременно боятся то грабителей, то западных аналитических центров, которые созданы с целью расчленить Родину, остальная человеческая масса не откажется от добрососедских отношений с любым землянином, особенно, если это приведет к исчезновению налогов.  Но дальше вопросов больше, чем ответов.  Да, мне и моим друзьям не нужен полицай для общения и решения, пусть даже возникающих, конфликтов.  А дальше?   Мне и продавцу в магазине?  Мне и моему сопернику в поступлении на престижный факультет вуза, а заодно в борьбе за благосклонность красивой девушки?  Мне и человеку, который убежден, что я не должен брить бороду, потому что это педерастия, и что божество это запрещает?  Анархисты кажутся глубоко наивными людьми, которые приезжают из глухой деревни на вокзал большого города и просят присмотреть за вещами первого встречного, который уже два дня ничего не ел.  Чудес не случается, и борьба всех против всех реальна (даже если я не считаю человека, обыгравшего меня в большой теннис агентом сатаны).  Анархизм пожимает плечами: но ведь человечество добрую половину своей истории после таянья ледника (во времена Шелли еще верили в потоп, значит после потопа и до него) прожило без государства, которое в своей сколько-нибудь развитой форме появляется лишь в IV тысячелетии до н.э. в долине Нила и в городах Шумера.  Так-то оно так, но власть существовала (в т.ч. осуществляя репрессивные функции) и у первобытных земледельцев, и у палеолитических охотников.  Не было гестапо, но за порядком следили все рядовые члены племени, не было тюрем и профосов, но за мелкую кражу могли казнить, не было конституций и кодексов, но племя управлялось мнением старейшин (иногда на грани геронтократического маразма) – это, однако, не мешало новациям и революциям даже в неолите.  Если же махнуть рукой на предков и обратить взор в будущее, анархическая модель сталкивается с нарастающей сложностью общества.  В небольшой деревне еще можно обходиться без властей, в большом городе – наверняка нет, в огромной стране – немыслимо.

[ladimir]

Что касается роли Англии в формировании анархизма, то возникает впечатление, что ее население в большей степени предрасположено к нему, поскольку исторически в Англии никогда не было сильного государства и мощной государственной системы охраны правопорядка – в этом отношении Франция еще со времен Филиппа Красивого превосходила ее по степени забюрократизированности.  Освоение Дикого Запада и Сибири тоже происходило без участия властей.  Для крестьян Гуляйпольского района «властью», которую хотел упразднить Манхо, были помещики, богатые синьоры из города, взыматели недоимок и военкоматы, забирающие в армию, но никак не сельский сход.  Действительно ли анархисты за «атомизацию» общества (анархо-индивидуализм), в чем их обвиняют идеологические противники, или за замену государства негосударственными институтами общества: мировыми судьями, религиозными общинами, местным самоуправлением (анархо-коллективизм)?  Социалисты, и в первую очередь большевики, даже провозгласили, что государство – не вечная форма существования общества, а с устранением эксплуатации человека человеком государство отомрет (нож в сердце консервативных государственников), что, однако, ничуть не подтверждалось практикой «советского строительства» в СССР, где государство восприняло старую императорского периода бюрократическую систему, усилило ее новомодным германским механизмом мобилизационной экономики и дополнило всеми элементами контроля за соблюдением социальной справедливости (построить двухэтажную дачу уже стало проблематично, поскольку надо было пройди контроль).  Наблюдатели сразу же подметили, что в Советской России чиновников стало в несколько раз больше, чем до революции.  Когда думаешь: а почему бы советским властям не организовать в Гуляй-Поле эксперимент, не выделить территорию под анархическое самоуправление, если действительно «в процессе дальнейшего развития социалистической демократии произойдет постепенное превращение органов государственной власти в органы общественного самоуправления», как утверждали советские политические словари, но потом вспоминаешь о 1937 годе и понимаешь несбыточность надежд.

В числе анархистов можно назвать Бакунина, Кропоткина, Равашоля, Луизу Мишель, Даниэля Кон-Бендита, Ярослава Гашека, Урсулу Ле Гуин, Ноама Хомского, Генри Торо, Макса Штирнера и даже Оскара Уайльда.  Российские анархисты сыграли исключительную роль в событиях революций 1905 и 1917 гг, а для испанских анархистов золотым веком стала первая половина 1930-х гг.

3.5. Чартизм (1830-е).
Чартизм – социальное и политическое движение в Великобритании 1836-1848 годах, получившее имя от поданной в 1839 году парламенту петиции, называвшейся хартией или Народной хартией.  Чартизм можно считать предтечей классической социал-демократии и лейборизма, хотя собственно социалистические идеи в нем были весьма слабы.  Хартия включала лишь политические требования (избирательное право для всех мужчин старше 21 года, тайное голосование, отмена имущественного ценза для депутатов, равные избирательные округа, вознаграждение депутатов, годичный срок парламентских полномочий) – все это укладывалось в политическую программу левых капиталистов (радикалов), которые после парламентской реформы 1832 года продолжали выступать за расширение избирательного права, что усиливало их поддержку на выборах, поскольку социальные низы были склонны поддержать радикалов.  Этот процесс совпал с отменой в 1834 году старинного закона (времен Елизаветы I) о призрении бедняков приходами и заменил прежнюю систему призрения работным домом, с крайне суровым и даже оскорбительным для заключенных в нём людей режимом (это хорошо показано в произведениях Диккенса); между тем безработица как раз в это время загоняла в работный дом массы народа.  Закон вызвал страшную ненависть, и она распространилась на реформированный парламент.

[ladimir]

Великобритания пережила «революционное двенадцатилетие»: массовые протесты, неизменно игнорируемые парламентским большинством и властями, сопровождались вооруженными столкновениями, арестами, судами и прочими элементами кипучей политической жизни.  Движение чартистов не было единым: правое крыло стояло за исключительно мирные и экономические формы борьбы (забастовки), левые не исключали вооруженной борьбы.  Правое крыло поддерживало агитацию за отмену хлебных законов; левое крыло ожидало от нее падения заработной платы и усиления буржуазии и потому при современных условиях считало ее невыгодной и опасной для рабочего класса, предоставляя ее будущему парламенту, избранному всеобщим голосованием. Ему же оно предоставляло отмену или сокращение постоянной армии и государственной церкви – двух совершенно бесполезных институтов.  В борьбе за всеобщую забастовку впервые наблюдались организованные меры против штрейкбрехеров, а местами наблюдалось возрождение старых приемов луддитов (которых следует считать вовсе не сторонниками социалистической идеологии, а всего лишь защитниками своих узкопрофессиональных интересов от конкуренции со стороны машинного производства).  Больше всего это движение смахивает на известное из российской истории шествие рабочих во главе с попом Гапоном к царю 9 января 1905 года с соответствующим результатом.  Нельзя, однако, сказать, что петиции чартистов пропали даром.  Введение подоходного налога в 1842 года, отмена хлебных пошлин в 1846 году и, самое главное, фабричный закон 1847 года, установивший 10-часовой рабочий день для женщин и детей, в значительной степени являются делом чартистов.  Несмотря на то, что 1850-е годы были эпохой, когда рабочее движение в Великобритании замерло, чартизм оставил глубокую память в рабочем классе.  Рост тредюнионизма в следующие десятилетия и энергичная борьба рабочего класса за свои экономические интересы и за политические права (1867 и 1884) в значительной степени обязаны своей интенсивностью именно чартистскому движению.

Основной вопрос чартизма – вопрос о всеобщем избирательном праве обострил в рядах капиталистов дискуссию об общем устройстве общества.  Должно ли оно стремиться к максимальному уравнению, или может позволить себе справедливое (естественное) неравенство?  Не произойдет ли при введении всеобщего избирательного права так, что бедняки, ничего не имеющие и ни за что не отвечающие, просто ограбят высшие классы, отговариваясь от слова «кража» тем, что богатеи сами это все наворовали у них.  Руссо готов был саркастически ухмыльнуться с портрета: не пора ли вернуться в доисторическое состояние и стать на четыре конечности, раз уж справедливая цивилизация равных не получается, а ход истории ведет к моральному обесцениванию цивилизационных достижений (восхищающий нас Парфенон построен рабами и на их крови и т.д.)  У чартистов был ответ на этот вопрос: ведь это же все создали мы, своими мозолистыми руками, и если Рейнольдс или Карлейль могли позволить себе роскошь творить, не отвлекаясь на сеянье хлеба и доение коровы, то этой роскошью они обязаны нам – простым людям Англии, даже если мы не разбираемся в тонкостях немецкой классической философии.  Отличием стратегий социального устройства Великобритании от Франции и иных континентальных обществ в эпоху идеологий стало то, что на континенте шел непрерывный, подогреваемый революциями и прочими социальными катаклизмами, процесс уничтожения классов и формирования единой гражданской общности, где сын генерального секретаря ЦК КПСС мог быть всего лишь доктором технических наук (с чем-то подобным впервые столкнулись в Китае при реализации конфуцианской меритократической системы), а в Великобритании, благодаря относительной общественно-политической стабильности, даже в XXI веке сохранилась дореволюционная сословно-классовая система «старого порядка» из 8-9 «стратов», каждый из которых имеет свое неповторимое лицо, самосознание и самолюбие, понимая цель существования не в поднятии до уровня лордов, а в обеспечении приличной жизни в рамках своего класса (британский сериал «Улица Коронации» посвящен, к примеру, жизни среднего слоя рабочего класса).  Оруэлл, который справедливо – в британских традициях – разделил население Океании на три класса, тем не менее, погрешил против истины английских социальных отношений: у пролов и «внешней партии» (среднего класса) неминуемо должно существовать свое классовое самолюбие, благодаря чему в Великобритании не бывает революций.

[ladimir]

3.6. Классический марксизм (1840-е).
Долгие 70 лет марксизм официально был основой мировоззрения советских людей, но за последние 25 лет забыт настолько основательно, что в современном российском сознании коммунизм – это что-то вроде православия, а Ленин – немецкий шпион, чьи памятники сносят «укрофашисты» (видимо «укрофашист» - этот тот, кто не любит немецких шпионов).  Не то чтобы люди 50-150 лет назад были более интеллектуально развиты и образованы по сравнению с современными россиянами (достаточно вспомнить знаменитое: «ты за большевиков или за коммунистов?»), но эти общеизвестные клише показывают всю степень идейного, как минимум, маразма современного российского общества.  Придется заняться кропотливым ликбезом, для чего забыть все, что наговорили о марксизме в современной России (хотя в качестве обстоятельств критики марксизма это нам пригодится).

Домарксовый социализм, работая с социальными низами, полусознательно копировал практику католической церкви, отсюда свойственный многим раннесоциалистическим движениям стойкий религиозный привкус.  Марксизм принципиально выступает с позиций научного подхода к действительности и ее преобразованию.  Его цель – не создание «священной» утопии для простонародья, а превращение примитивного человечества в высокоразвитое сообщество образованных и сознательных людей.  Марксизм ничуть не идеализирует ни народ как таковой, ни его образ жизни: насчет докапиталистических форм Маркс и Энгельс высказались еще в Манифесте Коммунистической партии («идиотизм сельской жизни»), но и капиталистическая фабричная «романтика» пролетариата – не самый нормальный образ жизни, тем более, что впереди революция, которая его отменит и преобразует.  До сих пор спорят: если перенести Маркса и Энгельса в XXI век – какую из систем они сочли бы наиболее идеальной, близкой к своему видению будущего: шведскую модель социализма? северокорейский чучхеизм? распавшийся СССР? кубинский «остров свободы»? социализм с китайской спецификой?

В той степени, в которой общество должно быть преобразовано, по марксистским представлениям, оно должно быть идеологизировано (т.е. в каждом своем проявлении согласовано с марксистской идеологической картиной мира – вплоть до проведения детских праздников и чтения лекций об экзотических странах).  Этот тоталитаризм (который логически вытекает из задачи полного преобразования общества) был нереализованной мечтой позднеантичных и раннесредневековых религий, стремившихся христианизировать/исламизировать «все дела и помышления» каждого отдельного человека (нереализованной потому, что условия жизни в I тысячелетии н.э. – отсутствие средств массовой информации, неграмотность, аграрный строй – не позволяли), но марксистам представлялось, что они нашли метод – воспользоваться естественно разворачивающейся индустриализацией, выделить подходящий для эксперимента класс – «пролетариат» (термин позаимствован из латыни: proletarius – неимущие, в свою очередь от «proles» – «pro + alo» – производящий потомство; его ввел Жан Шарль Леонар Симонд де Сисмонди в эпоху Французской революции, как совокупность неимущих людей, отличающихся необеспеченностью существования, живущих сегодняшним днем, не заботясь о будущем), и, пользуясь его социальными свойствами (концентрацией в индустриальных центрах, предрасположенностью к повышению уровня образования, коллективизмом в отстаивании интересов), совершить социальный переворот (революцию).  Поначалу противники большевиков свысока смотрели на их методику, видя в ней карикатуру на религиозное преобразование общества и создание замкнутых общин единомышленников, но затем подпали под обаяние и (преимущественно крайне правые политические силы: традиционалисты, солидаристы, фашисты, националисты, а также политические режимы в слаборазвитых странах, оказавшиеся после деколонизации вне конкуренции) стали выстраивать ровно такие же тоталитарные политическо-идеологические режимы (это получило название «партия нового типа» и «новый строй»).  В начале XXI века неотрадиционалисты пытаются (без особого успеха) использовать в роли партии нового типа, контролирующей всю жизнь отдельных людей, церковные организации.

[ladimir]

Маркс и Энгельс происходили из левогегельянской (младогегельянской) философской школы, которая возникла после смерти Гегеля в 1831 году наряду с консервативными гегельянцами и правогегельянцами (правогегельянцев Поппер обвинил в непосредственном влиянии на немецкий национал-социализм; кажется, именно он пошутил, что Сталинградская битва была дракой правогегельянцев и левогегельянцев; но историки философии XIX века находят истоки фашизма не в гегельянстве и его продолжениях, а в других течениях немецкой классической философии, преимущественно у Шопенгауэра и Гердера).  Согласно марксизму, исторический процесс материалистичен и развивается логически от более примитивных форм хозяйства и общественного устройства к более сложным (поэтому первобытный «коммунизм» в наше время невозможен).  Рабовладельческая формация сменяется феодальной, а феодальная – капиталистической.  Социализм закономерно вырастает в условиях капитализма и является более прогрессивной (совершенной) общественно-экономической формацией.  Впоследствии несоответствие декларированного превосходства прилавков магазинов в «прогрессивном» СССР и «отсталых» США, (ведь он должен быть не «догоняющим», а передовым строем), а также коренное противоречие между декларируемой разумностью и научностью и почти платоновскими попытками контроля над информацией и мыслью в странах советского блока сыграло не последнюю роль в гибели социализма.  Рациональность марксизма окончательно поссорила его с религией (даже с теми разновидностями религиозной философии, которые пытались ее рационализировать; тот же Гегель).  Марксисты обозвали религию «опиумом» (имея в виду не наркоманию, а обезболивание в условиях несправедливого общественного устройства), и приговорили религиозные общества к реакционности и историческому проигрышу в борьбе с рациональными обществами.  Это не значит, что отдельный ученый не может быть верующим, но в масштабе целых цивилизаций проигрыш мира ислама (где роль религии в исторической перспективе усиливалась) странам Запада очевиден.  Для марксизма революции – двигатели исторического развития, и уже поэтому марксизм симпатизирует всем революционерам (начиная со Спартака, которого Маркс считал «самым великолепным парнем во всей античной истории»; интересно, что какие бы реакционные идеи не проистекали из романтизма, образ восставшего мятежника для всех романтиков священен), а контрреволюцию, реакцию считает недоразумением, нелепостью мировой истории.  Это мнение зависит от видения марксизмом роли личности в истории.  Обжегшись на «великих вождях», превращавших социалистические движения в харизматические секты во главе с собой любимым, социалисты относятся к культу личностей с величайшим скепсисом (этот скепсис звучит в докладе Хрущева в 1956 году).  Человек определяется условиями своей жизни («бытие определяет сознание»), и вообще Маркс согласен с Гегелем: согласных история ведет, несогласных – тащит (если вы идете добровольно – вы прогрессивный, если упираетесь – реакционер).  В отношении реакционеров отцы-основатели марксизма проявляли типичный снобизм немецкого профессора перед ложной теорией.

Гегель, как известно, считал высшим проявлением мирового духа в истории Прусское королевство начала XIX века.  Эта конъюнктурность иногда кажется столь наигранной, что адвокаты Гегеля утверждают о его «двоемыслии»: считать-то считал, но заложил в свое учение динамит диалектического изменения любой застывшей исторической формы.  Традиционалистические философы трагически боятся изменчивости мира (это особенно хорошо видно на примере разного рода фольк-хисторических «новых хронологий» – берется длиннющий список правителей Руси – от среднего палеолита или мезозоя до Сталина, и они стоят на страницах «подлинных историй русского народа», застывши в летаргии, как статуи фараонов в гробницах, а вокруг ничего не меняется, и даже враги одни и те же – племя длинноруких в «Приключениях мамонтенка Фуфа» в глазах фолькхистока должно быть предком немцев), марксисты также трагически живут этой изменчивостью в отсвете огней средневековых городов и революционных пожаров.  Свержение (или исчезновение иным путем – этого марксисты не отрицали, хотя были заворожены эстетикой французских революций) буржуазного строя, который марксисты презирали со всей силой немецкого романтизма, приведет к установлению коммунистического строя (первоначально понятия «социализм» и «коммунизм» у марксистов не очень различались).  Это будет общество равенства, свободного труда, без государства и денег, а преступления при коммунизме будут совершать лишь сумасшедшие.

[ladimir]

Поскольку марксистские режимы пришли в ХХ веке к власти во многих странах мира (в 1970-х годах под властью марксистских режимов жило до половины населения Земли), он подвергался всесторонней критике.  С т.з. религиозных традиционалистов, суть марксизма в том, что Маркс был евреем и внуком раввина – этот факт его биографии объясняет все (а, собственно, что именно?), и на этом мыслительная работа религиозно-традиционалистических критиков марксизма останавливается.  Для консервативных патриотов марксизм неприемлем своим интернационализмом – по сути, полным безразличием к ценностям Родины, крови и почвы, что делает марксистов предателями в любой войне по отношению к обеим воюющим сторонам.  Сторонники свободного рынка и вообще «капитализма» (этим ярлыком марксисты обозначали все идеологии поддержки денежного хозяйства и свободного найма на фоне феодальных форм зависимости) считают марксистские утопии несбыточными и вредными, поскольку нормальное развитие экономики требует частной собственности и заинтересованности в результатах своего конкретного труда, а не всеобщего.  Капиталисты предсказывали (вполне правдоподобно), что для реализации столь грандиозных планов понадобится установление крайне жесткого политического режима, при котором гражданские свободы, правовые нормы и т.п. окажутся нереализуемыми.  Создатели элитарных теорий кривили рот от бьющего в лицо плебейства и полукультурности марксисткой утопии (полуграмотные люди, воспринявшие правильную идеологию и чуждые накопленным человеческой цивилизацией культурным ценностям, к тому же не оставляющие возможности существования искусства, кроме обеспечения своих примитивных нужд).

Вопрос о результативности марксистской теории крайне неоднозначен.  Построить коммунизм, да еще и такой, чтобы распространился на всю планету, за ее пределы, и существовал веками, откровенно не удалось, в т.ч. по сугубо экономическим причинам (антимарксисты считают, что успешная реализация этого замысла уничтожила бы человеческую цивилизацию), однако влияние марксистской теории и практики на историю ХХ века колоссально.  Если мы имеем гарантированный труд, всеобщее образование, всеобщее социальное обеспечение, в т.ч. оплачиваемые отпуска (при Наполеоне – ненаучная фантастика), в больницах все еще лечат лекарствами, а не молитвами, а к самому рядовому рабочему работодатель обращается на вы – это все последствия социалистического эксперимента (неокапиталисты, однако, считают, что левый крен современной цивилизации объективно мешает ее развитию, и после впечатляющих побед германского, английского и американского пролетариата работодателям пришлось искать дешевую рабочую силу в Китае, на Филиппинах и в Латинской Америке).  Историческая реализация марксистских идей создала удивительные общества – «республики философов», которые жили идеями и погибли вместе с гибелью соответствующих идей.  Во второй половине ХХ века, когда окончательно стало ясно, что советскому сектору Запад не догнать и тем более не перегнать, часть его присоединилась к Западу, усилив левую составляющую западного общества (речь идет не столько о революциях 1989 года, сколько о «врастании» социализма в капитализм в шведском и прочих вариантах), другая часть оказались погребенной под клерикально-реакционной реставрацией дикого капитализма, воспринявшей все самые отвратительные черты социалистических тоталитаризмов.

[ladimir]

3.7. Христианский анархизм (1840-е).
Это покажется удивительным для православных идеологов «симфонии» церкви и государства, но из христианства (при желании) можно извлечь в числе прочих идеологем даже анархизм.  В условиях католического ареала Европы, где рядом с властными вертикалями поначалу очень слабых «раннефеодальных» государств существовала достаточно мощная церковная властная вертикаль, последняя не могла не оказаться в стабильной, хотя умеренной, оппозиции к первым (разумеется, в отношении борьбы императоров с папами, королей с епископами и клира с еретиками, как говорилось выше, нельзя употреблять современные эпитеты «правый» – «левый» или «реакционный» – «прогрессивный», и это является лишним доказательством отсутствия в средневековье идеологии как общественно-политического явления).  Короли и хотели бы сакрализировать свою власть, но церковь не давала.  Реформация, как это ни странно, учитывая мощный фактор национализации христианства всеми без исключения реформаторами (начиная еще с Яна Гуса и Уиклифа), мало что изменила.  Человек по прежнему имел, условно выражаясь, «двух господ» и мог сказать нет государству на основании своих религиозных воззрений и ценностей.  Образ священника – друга угнетенных и аскетичного революционера – не был чужд архетипам позднейшей революционной эпохи (тем более что немало революционеров, действительно, вышли из среды духовенства).  Утверждения православных историков, что такое положение дел было противопоказано восточному христианству, поскольку «православные страны все время воевали», сомнительны, ведь западноевропейское средневековье – точно такая же эпоха бесконечных войн, переворотов, восстаний, кризисов и прочих ослабляющих государство факторов.  Дело здесь в принципиально ином, чем в католицизме-протестантизме, походе православия к взаимоотношению церковной организации, религии как таковой, и власти.  Повседневная жизнь монархий в России, Болгарии, Греции, Румынии, Югославии требовала от православного священника абсолютной лояльности к правящему режиму, дозволяя ему, в лучшем случае, лишь «молиться» за политические перемены (а нередко и этого не дозволяя, будучи нетерпимой к любым неконсервативным взглядам в среде духовенства).

Христианских анархистов объединяет неприятие оправдания власти человека над человеком, эксплуатации, насилия, а также стремление к преодолению этих явлений среди людей.  Христианские анархисты считают, что в учении Иисуса Христа свобода получила своё духовное оправдание.  Вышеупомянутая Дороти Дэй со своим Движением католических рабочих тяготела к христианскому анархизму (в США нередко социалисты и левые вообще работали под прикрытием христианских брендов).  Христианский анархизм разделяет общеанархистское оправдание пацифизма.

Виднейшими представителями данного течения являются американский пацифист, борец против налогообложения и анархо-индивидуалист Генри Торо, аболиционист, социалист и пацифист Эдвин Баллу (будучи унитарианским священником, Баллу неустанно проповедовал социальные реформы в радикальном духе христианского социализма, и Л.Н.Толстой находился под сильным влиянием его трудов),  основатель Американского общества борьбы с рабством Уильям Ллойд Гаррисон, русский писатель Лев Толстой (как и всякий мало-мальски мыслящий верующий, он пришел к собственной интерпретации христианства, за что был отлучен от РПЦ; современное руководство РПЦ этот факт отрицает, но православные фундаменталисты все равно используют этот аргумент в спорах со своими противниками; в конце XIX – начале ХХ веков Толстой был самым читаемым российским автором), «легальный марксист» Н.А.Бердяев, который утверждал, что «Царство Божие – это анархия», поскольку считал, что свобода, в конечном счете, исходит от божества (Бакунин наоборот, считал, что образ бога создан поработителями, и был атеистом), французский мыслитель, социолог, богослов, христианский анархист, критик технологической цивилизации Жак Эллюль.

[ladimir]

3.7. Христианский анархизм (1840-е).
Это покажется удивительным для православных идеологов «симфонии» церкви и государства, но из христианства (при желании) можно извлечь в числе прочих идеологем даже анархизм.  В условиях католического ареала Европы, где рядом с властными вертикалями поначалу очень слабых «раннефеодальных» государств существовала достаточно мощная церковная властная вертикаль, последняя не могла не оказаться в стабильной, хотя умеренной, оппозиции к первым (разумеется, в отношении борьбы императоров с папами, королей с епископами и клира с еретиками, как говорилось выше, нельзя употреблять современные эпитеты «правый» – «левый» или «реакционный» – «прогрессивный», и это является лишним доказательством отсутствия в средневековье идеологии как общественно-политического явления).  Короли и хотели бы сакрализировать свою власть, но церковь не давала.  Реформация, как это ни странно, учитывая мощный фактор национализации христианства всеми без исключения реформаторами (начиная еще с Яна Гуса и Уиклифа), мало что изменила.  Человек по прежнему имел, условно выражаясь, «двух господ» и мог сказать нет государству на основании своих религиозных воззрений и ценностей.  Образ священника – друга угнетенных и аскетичного революционера – не был чужд архетипам позднейшей революционной эпохи (тем более что немало революционеров, действительно, вышли из среды духовенства).  Утверждения православных историков, что такое положение дел было противопоказано восточному христианству, поскольку «православные страны все время воевали», сомнительны, ведь западноевропейское средневековье – точно такая же эпоха бесконечных войн, переворотов, восстаний, кризисов и прочих ослабляющих государство факторов.  Дело здесь в принципиально ином, чем в католицизме-протестантизме, походе православия к взаимоотношению церковной организации, религии как таковой, и власти.  Повседневная жизнь монархий в России, Болгарии, Греции, Румынии, Югославии требовала от православного священника абсолютной лояльности к правящему режиму, дозволяя ему, в лучшем случае, лишь «молиться» за политические перемены (а нередко и этого не дозволяя, будучи нетерпимой к любым неконсервативным взглядам в среде духовенства).

Христианских анархистов объединяет неприятие оправдания власти человека над человеком, эксплуатации, насилия, а также стремление к преодолению этих явлений среди людей.  Христианские анархисты считают, что в учении Иисуса Христа свобода получила своё духовное оправдание.  Вышеупомянутая Дороти Дэй со своим Движением католических рабочих тяготела к христианскому анархизму (в США нередко социалисты и левые вообще работали под прикрытием христианских брендов).  Христианский анархизм разделяет общеанархистское оправдание пацифизма.

Виднейшими представителями данного течения являются американский пацифист, борец против налогообложения и анархо-индивидуалист Генри Торо, аболиционист, социалист и пацифист Эдвин Баллу (будучи унитарианским священником, Баллу неустанно проповедовал социальные реформы в радикальном духе христианского социализма, и Л.Н.Толстой находился под сильным влиянием его трудов),  основатель Американского общества борьбы с рабством Уильям Ллойд Гаррисон, русский писатель Лев Толстой (как и всякий мало-мальски мыслящий верующий, он пришел к собственной интерпретации христианства, за что был отлучен от РПЦ; современное руководство РПЦ этот факт отрицает, но православные фундаменталисты все равно используют этот аргумент в спорах со своими противниками; в конце XIX – начале ХХ веков Толстой был самым читаемым российским автором), «легальный марксист» Н.А.Бердяев, который утверждал, что «Царство Божие – это анархия», поскольку считал, что свобода, в конечном счете, исходит от божества (Бакунин наоборот, считал, что образ бога создан поработителями, и был атеистом), французский мыслитель, социолог, богослов, христианский анархист, критик технологической цивилизации Жак Эллюль.

[ladimir]

Большевизм декларировал практическое сотрудничество с христианами-социалистами, отрицая теорию христианского социализма.  В России (помимо сильного элемента христианского социализма в профсоюзном движении под руководством попа Гапона) самой крупной попыткой совместить христианство и социализм стало движение т.н. Живой церкви в рамках православия, зародившееся еще в 1917 на фоне революции.  Оно понадобилось советским властям в 1922 году, но поскольку большевики не были христианскими социалистами, нужда в левом православии быстро отпала (и не появилась даже в 1941 году, когда большая часть православного духовенства на оккупированных территориях занялась коллаборационизмом), и к 1935 православное обновленчество переживает кризис, а после 1943 исчезает, к большой радости РПЦ, в которой «живоцерковников» считали в лучшем случае карьеристами и агентами ОГПУ, в худшем – сатанистами (православное божество отвергло христианский социализм и перешло на сторону капиталистов).  Во всяком случае, в современной России невозможно представить, чтобы хоть одно лицо православного клира от пономаря до патриарха посмело выступить, вместо обличения бездуховности и коротких юбок, с критикой властей, либо осудить вполне капиталистическую экономическую практику самой РПЦ (видимо, человек, позволяющий себе это, автоматически попадает в ад).  Современного православного человека волнует не социальная справедливость, а защита православного царя от фильма «Матильда».  Если бы Гапон в начале ХХ века создал полноценную христианско-социалистическую партию и развернул борьбу против капитализма, его постигла бы судьба Льва Толстого (отлучение от РПЦ).  Критика социального строя Российской империи совершенно справедливо расценивалась клерикалами как посягательство на духовные основы русской жизни и на самую Россию (поэтому большевики и прочие революционеры не могли не быть атеистами).  Для православного человека начальство (в т.ч. экономическое) должно пребывать где-то в ангельских чинах.  Опыты по скрещиванию социализма и гуманизма с религией закономерно провалились.

Из числа политиков и философов к христианским социалистам себя относили первый президент Сенегала Сенгор, создатель американской Народной партии Беллами, Вильгельм Вейтлинг, Симона Вейль, Мартин Лютер Кинг, премьер-министр Японии в 1947-1948 Тэцу Катаяма (в Японии в начале ХХ века развивалось заметное христианско-социалистическое движение), болгарский православный священник Андрей Иванов, во время коммунистического восстания в 1923 году командовавший артиллерийским орудием и повешенный на телеграфном столбе в родном селе болгарскими белогвардейцами.

3.9. Левое народничество (1860-е).
Подобно русскому славянофильству, произошедшему от германского национал-капиталистизма начала XIX века (Тугенбунд и другие), русское народничество столь же неоригинально.  В трактате французского историка Жюля Мишле (1798-1874) «Народ», написанном в 1845 году, содержатся в странном для конца ХХ века сочетании левонароднические демократические идеи и самый дремучий патриотизм.  Жюль Мишле был категорическим противником социализма и отменным русофобом, но повлиял на русское левое народничество и даже почвенничество.  Мишле очарован крестьянством, которое единственное – труженик на земле, и оно же – истинный собственник, владеющий землей и работающий на ней.  Социальный разлад можно излечить не на путях принудительного социализма и насильственного коммунизма, а лишь в сближении верхних слоев общества с народом – сближении, основанном на любви, на отречении от эгоизма.  Желая при этом привлечь сочувствие к народу, он его сильно идеализировал, превозносил народный инстинкт и отдавал ему преимущество перед книжной рассудочностью образованных классов, приписывал народу способность к подвигу и самопожертвованию в противоположность холодному эгоизму обеспеченных классов.  Когда в 1856 году Великобритания и Франция победили Россию в Крымской войне, Мишле обрадовался до неприличия (патриот…)

Иногда первой народнической организацией в России считают социалистический кружок Буташевича-Петрашевского (в целом в России между 1826 и 1860 действовало 20 нелегальных организаций, в т.ч. польские национально-республиканские общества), но переломным моментом в формировании народничества в целом стал период 1858-1861.  А.И.Герцен – русский эмигрант, прибывший в Европу в 1847 году радикальным республиканцем и в 1848 решительно перешедший на социалистические позиции, полемизировал с Мишле и тем самым популяризовал его концепции в России (верхом популярности Герцена в России стали 1859-1860, когда его издававшийся в Лондоне «Колокол» читали в Зимнем дворце).

[ladimir]

Народничество стало пространством самых разных политических течений – социалистического, капиталистьного, почвенического, консервативного, – но сходилось на признании особого пути развития России, в т.ч. на «особости» российского социализма, связанного не с индустриальной революцией и урбанизацией, а с крестьянской общиной, которую надо избавить от власти помещика и государственного гнета, но не разрушать, в т.ч. путем отделения от общины крепких хозяев.  В перспективе это вело к появлению национального социализма (который не следует путать с национал-социализмом ХХ века), национал-капиталистизма, национал-консерватизма и обыкновенного национализма.  Народнический социализм в целом разделял общесоциалистические представления и свободе, равенстве и справедливости, но преувеличивал специфику социализма в каждой отдельной стране.  В отличие от рационалистов марксистов народники были частью интуитивистами (считали, что знание появляется без образования, по ходу жизни), частью позитивистами (считали, что если дать человеку всю нужную информацию, правильные выводы он сделает сам).  Основной вопрос, на котором большевики впоследствии ловили левых народников, – вопрос форсированного индустриального развития, который все же не стоял на повестке дня у эсеров и народных социалистов, что объективно сделало бы страну слабее во второй мировой войне.  Интуитивизм не предусматривает всеобщности образования, а практика индивидуального террора отличала эсеров от большевиков – сторонников террора массового.

Левое народничество – отнюдь не специфическая черта России, отличающая ее и только ее от Европы, где после 1880 верх в левом движении взяли социал-демократы, преимущественно марксисты.  Левые социалистические, но немарксистские, партии появляются в европейских странах (например, Объединение за социальную политику в Германии) и за пределами Европы.  Перуанские апристы (с 1924), революционные каудильо в Боливии (1848-1879) и большая часть социалистических партии Боливии 1930-х, движущие силы «республики ремесленников» 1854 года в Колумбии, Кубинская революционная партия Марти, мексиканская Институционно-революционная партия (до 1992) и левые индеанисты в Латинской Америке вполне соответствуют понятию «левое народничество».  Китайский Гоминьдан, левое крыло Индийского национального конгресса и Национальной партии Индонезии, а также все партии «африканского социализма» также можно отнести к народничеству.  Классические социал-демократы могли заподозрить народников, включая народников ХХ века, в сокрытии с помощью риторики об особом пути элементарной отсталости, но для правящих в СССР коммунистов поддержка левых режимов в 1950-1980-х годах, чьи голоса временами превращали ООН в просоветскую ассамблею, дорогого стоила.  В советских источниках левые, но немарксистские режимы маркировались обозначением «прогрессивный».  В 1917 году на выборах во Всероссийской Учредительное Собрание большая часть голосов на территории современной Российской Федерации, голоса крестьянского населения преимущественно, была отдана за списки левонароднической Российской партии социалистов-революционеров (а вовсе не за реставрацию царя-батюшки, на чем настаивают современные неомонархисты и в чем уверяли монархисты-белоэмигранты).  Если бы не большевистский переворот, политические судьбы России в ХХ веке могли быть связаны именно с этим идеологическим течением.