В те времена, когда была Россия
Забытой Богом маленькой страной,
Державой правил грозный царь Василий
Иванович с седою бородой.
Давно уж надоевшую царицу
Он в монастырь Успенский отослал.
Но был он однолюбом, и девицу
Другую в жены брать себе не стал.
А жил с ней так, без всяких там венчаний.
Царям такое можно и простить.
Не будем мы им делать замечаний -
Цензура может их не пропустить.
Нам всем примером Иоанн Предтеча.
Царя учил он жизни, но, увы,
Однажды он за эти свои речи
Святой своей лишился головы.
Но главной у царя душевной раной
Единственная дочь его была.
Звалась она в народе Несмеяной
За то, что улыбаться не могла.
Весь день в меха одетая потеет,
Мизинец в нос засунув на вершок.
А если кто смешить ее затеет,
В того кидает свой ночной горшок.
Гороховых шутов ей нанимали
И карликов со всех концов земли;
Уродов ей в подарок присылали,
Но рассмешить царевну не могли.
Уж много лет по всей Европе принца
Ей царь искал, других не зная дел.
Однако на царевне той жениться
Никто их этих принцев не хотел.
Принцесс в Европе без нее хватало -
Василий убеждался вновь и вновь.
К тому же среди принцев процветала
К Парижу однополая любовь.
Как будто одержимы Сатаною,
Влекомые к парижским кирпичам,
Они всю ночь там бродят под луною.
Иль что в Париже светит по ночам?
Один лишь датский принц Гамлет Гамлетыч
Однажды к ней посвататься решил.
Но царь, поняв, что тот умом увечен,
От свадьбы отказаться поспешил.
Недуг душевный принца был заразен -
С тех пор при государевом дворе
К устам придворных прицепилась фраза:
«Ат варе еллер икке ат варе»*.
(*At være eller ikke at være [Быть или не быть] дат.)
И чтоб поставить в этом деле точку,
Решил указ Василий объявить,
Что выдаст за того он замуж дочку,
Кто б эту дочку смог развеселить.
А в те же дни в деревне под Москвою
От стен столицы в двадцати верстах
Жил в доме бедном с матерью-вдовою
Один Емеля – молодой простак.
Хоть в грамоте знавал он толку мало,
Мог матери в хозяйстве подсобить.
Однажды утром мать его послала
На пруд замерзший по воду сходить.
Идет к пруду Емеля мимо школы
И весело пинает пред собой
Пустую банку из-под пепси-колы.
И вот, когда пришел он за водой
В лаптях, в потертых джинсах и в рубашке,
Ворон по всей округе распугав,
Проделал взрывом гексогенной шашки
Он прорубь – так всегда он поступал.
Вы спросите, откуда, в самом деле,
Добыть в деревне можно гексоген?
Его в снарядах находил Емеля
В развалинах завода Мосрентген.
В одном ведре, как каждый раз поутру,
Была кристально чистая вода.
В другом, же вместе с тиной и мазутом,
Плескалась щучка фунта так на два.
«Ништяк, – подумал про себя Емеля, -
Форшмак отличный приготовит мать»,
Но щука мысль его уразумела
И начала Емелю порицать:
«По что меня задумал погубити?
Аль пропил совесть в кабаке вчерась?
А я тебя уж было наградити
Подумать грешным делом собралась».
Емеля был невежествен в науке.
Научных объяснений не найдя,
Подумал он, что говоренье щуки
Есть результат кислотного дождя,
Прошел который на канун Покрова
И много бед в деревне натворил.
К примеру, бык у фроловой коровы
Теленка трехголового родил.
А в воскресенье с кафедры церковной
Отец Герасим может и не врал,
Что в час ночной над самой колокольней
Недавно Змей Горыныч пролетал.
Змей иль дракон, Емеле безразлично,
Попы всю жизнь народ пугают зря.
Но как закон Емеля знал отлично:
Животных говорящих есть нельзя.
Хоть с виду мясо их обыкновенно,
Однако очень даже может быть,
Что это мясо геном мутагенным
Твою утробу может заразить.
Хотя бы взять покойного Федула –
Он говорящих раков как-то съел.
Сначала начались расстройства стула,
Потом внезапно раком заболел.
«А если щука маме, в самом деле,
Расскажет, что в кабак я заходил,
Она давать не станет больше денег», –
Подумал он, и щуку опустил.