Никому

[Барлог]

Посторонние мысли при чтении книги Бибихина

Хохлов С. О.

Почему все у нас так плохо? Каждый задавался этим вопросом. И вариантов ответа масса. И злые враги нас злобно гнетут. И власть наша продажна. И проблемы одолели нас болезных.
Но почему когда человек заболевает, мы не виним злых микробов? Противники есть всегда, проблемы есть всегда, власть от начала времен норовит одновременно поставить человека под тотальный контроль и кому-нито продаться, что же изменилось? Вот микробы живут в каждом человеке, но действуют не всегда и не на всех. Сморчок болеет, здоровяк здоровеет. В чем же дело?
А ведь дело то в нас.
Не надо искать внешнего врага, враг – «в отражении».
Есть у меня привычка читать, но нет на это времени. Поэтому читаю в метро по дороге с (на) работы (у). Сейчас вот читаю Бибихина В. В. «Внутренняя форма слова».
Параллельно с чтением рождаются мысли. Иногда перпендикулярно, а то и вовсе диагонально или по касательной. Некоторые из них порождаются несоответствием читаемого и окружающей действительности. Философам «в тени деспота» в этом плане сложнее. В метро они не ездят, и действительность видят лишь в окно. Впрочем, если и ездят, то все равно, между ними и остальным миром - стекло.
В одной своей давней статье я как-то этак лихо и самонадеянно поставил вопрос о разумности человеческого вида. Заранее полагая, что ответ мне известен, что, само собой, – общество разумно, что пред нами этакий  мировой дух, величаво свершающий подъем по ступеням прогресса, периодически, запинающийся о временные трудности. Принцип герменевтического круга – когда спрашивающий предполагает, предзнает ответ, иначе не может спрашивать – о совсем неизвестном не спросишь. Но в данном случае круг не замкнулся, предзнание не соответствовало ответу.
Мир дает нам ответы, надо лишь правильно сформулировать вопрос. Мир готов отвечать, делиться мудростью, он готов дать столько мудрости, сколько вместит спрашивающий. Но…
В предисловиях к модным ныне изданиям лекций Фуко часто повторяется тема интеллектуального одиночества этого «сумрачного гения». Составитель трудов с определенного рода надрывом живописует, как в битком набитых аудиториях по окончании лекций Фуко ждал вопросов. И не дожидался.

[Барлог]

(Впрочем, наверное, это и к лучшему, в одной работе (не из этой серии лекций) вопросы ему таки задавали. Но вопросы так себе. Задавали их не студенты, а дяди посолиднее, студенты же после лекций на наше счастье отмолчались. Хватило ума не показывать его отсутствия. Иначе Фуко, раньше времени, свихнулся бы подобно Ницше, поняв глубину непонимания, которое его окружило. Добрые студенты спасли Фуко от (бес)культурного шока, а нас от такой преждевременной потери. Памятник им надо бы за это поставить – памятник Безымянному Молчащему Студенту.)
Но это отступление от темы, хотя, впрочем, не столь уж и радикальное. Разумен ли человек? – нахально вопросил я у мира (хотел бы я послушать, что сказал бы на это Фуко). Мир усмехнулся.
Мы, поколение, выросшее во времена перед крахом Союза, впитали в себя с атмосферой тех наших детских лет веру в человеческий разум. Вопрос «разумен ли человек?» поэтому для нас в общем-то не нуждается в ответе, - ответ очевиден, скорее это некое выяснение границ, при которых естественная человеческая разумность начинает тотально деградировать – нечто подобное тому как мальчик, выращенный волками, начинает кусаться и выть на луну. Но вопрос задан, и мир отвечает на него. Он отвечает на него нашей жизнью.
Я еду в метро и читаю о Потебне, Гумбольдте и Шпете. Но рядом со мной нет никого из них. Может, они едут в соседнем вагоне? «Посмотри вокруг – говорит мир, - послушай вокруг»
Посмотрите и вы, послушайте и вы.
Разумен ли человек? Разумен ли наш народ?
Боги карают, отнимая разум. Можно отнять богатства, изгнать из дома, лишить друзей и близких, но все это восполнимо для того, кто способен бороться с судьбой. Отнимая же разум, боги обрекают на все беды сразу. Им не надо мелочно и скрупулезно отнимать машины, дачи и счета в швейцарских банках. Все уйдет само от безумца, а его попытки борьбы с судьбой, будут борьбой с пустотой. (Написал это и задумался, - а если вдруг да не уйдет. Вот ведь беда так беда! Мало отнять разум, есть вещи и пострашнее – дать безумцу чаемые им блага. Дать олигарху футбольную команду, дать обывателю «небольшой, но стабильный доход», дать потерявшему разум народу нефтяную трубу… Есть вещи пострашнее безумия – это безумие вместе с гордыней, которую дает «успешность».) Тигр безоружен без своих когтей и клыков, такой тигр станет шутом джунглей. Человек безоружен без своего разума. (Шуту можно подвешать золотые бубенчики и он станет богатым шутом, предметом зависти для шутов менее успешных, у которых бубенчики всего-то из меди)
В другой своей работе я вполне транспарантно вывел зависимость от общего уровня разумности общества. У общества есть нужда в определенном количестве интеллекта, остальное отмирает, как отмирают неиспользуемые органы.
В нашем обществе требуемое количество интеллекта упало на порядки. Стоит ли негодовать на наше образование, на уровень культуры? Они таковы, каково общество.
А общество таково, каковы образование и культура. Опять же круг, - на этот раз порочный.
Как сказал классик: «все говорят, что м ы в м е с т е, все говорят, но немногие знают в каком». Все понимают, что в стране революционная ситуация и ожидают революции. Но ее нет. Нет и, sui generis (как сказал бы Шпет) не будет (а если будет (и увы, будет ведь раньше или позже), то такая, которая заведет нас в еще большую деградацию). Почему? Ведь налицо все экономические составляющие революционной ситуации. Верхи не хотят, низы не могут. Возросло расслоение. Дело за малым – вывезти на сцену истории броневик с размахивающим кепкой Лениным. Но.

[Барлог]

Вспомним историю, а заодно проведем обидную аналогию.
Вспомним бунт декабристов. Их до сих пор не понимают, ни у нас, ни на Западе, ни тем более, - у нас в нашем теперешнем Зазеркалье. Почему взбунтовались декабристы? Экономических оснований у них не было. К режиму у них были претензии разве что эстетического и этического планов. И дело не в том, что они, как это писалось в советских учебниках по истории (понятия не имею, что там пишут сейчас, но, впрочем, - с ужасом, - представляю) увидели Запад с его счастливыми пейзанами, отстутствием монархов и политкорректностью, и все враз прозрели. Само собой – это бред, поскольку ездить по заграницам было в те времена модно, и ждать войны, чтобы добраться до Франции с Германией и посмотреть на тамошние порядки, необходимости не было.
Так почему же декабристы взбунтовались? Вспомним, что это были за люди. Это был цвет нации. Они собирались и спорили. Они говорили о литературе и сами писали, они обсуждали философию, читая новинки в оригинале. Их судьба это «горе от ума», непонятное ни обывателю, ни даже их духовному наследнику - профессиональному революционеру. Эстетическое неприятие власти. Утопизм. Неприятие зла не потому что оно опасно, а потому что оно уродливо. Для такого мотива нужно обладать мощной культурной основой.
Вспомним революцию начала века. Кто делал ее? Народ? Народ просто пошел туда, куда его повели. Кто повел его? Это были умнейшие люди своего времени. Вспомним французскую революцию, подготовленную энциклопедистами. Вспомним множество других великих и значимых движений – все они имели в своей основе не только и не столько экономику, всем им предшествовала интеллектуальная революция, борьба идей, явление гениев.
А теперь обещанная  обидная аналогия. Вот есть у нас папуасская страна, в которой присутствуют все определенные классиком критерии революционной ситуации. Пусть даже есть там революционная партия, готовая вести темные массы в светлое будущее. (В общем-то это, пожалуй, единственное, по большому счету, отличие от нашей теперешней ситуации) Революция, которая там произойдет, не будучи подготовленной революцией сознания, лишь сузит «воронку решений», как пишет один наш современник, т.е., если перевести с заумного на русский, - приведет в тупик. Что это такое вы все себе прекрасно представляете. Это как сейчас, - только хуже. Раз этак во сто или в тысячу.
А теперь дадим слово Бибихину. Рассматриваемая книга – «Внутренняя форма слова» представляет собой курс лекций прочитанных им не так чтобы совсем уж давно, и не так чтоб совсем уж недавно и посвящена далеким от политики проблемам философии языка (скажем так).
Пытаться пересказывать ход мысли мэтра я не буду, приведу лишь ряд мыслей, которые выстроились в ряд вне какой-либо особенной связи с рассматриваемым текстом.
В ходе этого, в высшей степени интересного, рассмотрения Бибихин приводит (к нам) Гумбольдта со следующей прекрасной формулировкой:
«Язык есть орган, образующий мысль. Интеллектуальная деятельность, совершенно духовная, глубоко внутренняя и проходящая в известном смысле бесследно, посредством звука материализуется в речи и становится доступной для чувственного восприятия. Интеллектуальная деятельность и язык представляют собой поэтому единое целое. В силу необходимости мышление всегда связано со звуками языка; иначе мысль не сможет  достичь отчетливости и ясности, представление не сможет стать понятием. Нерасторжимая связь мысли, органов речи и слуха с языком обуславливается первичным и необъяснимым в своей сущности устройством человеческой природы»
 Итак, язык – сложнейшее явление. Язык – это чудо «необъяснимое в своей сущности». Но чудо может граничить с фокусом, а может (что, конечно же, гораздо реже) быть истинным чудом. Так и с языками. Язык Эллочки-людоедочки отличается от обычного языка количественно настолько, что различие перерождается в качественное. Язык первобытного племени нельзя сравнить с языком какой-либо «великой научной нации» (по Петрову).

[Барлог]

Наш русский язык принадлежит к числу немногих действительно великих языков. Бибихин пишет:
«Есть языки, на которых в течение столетий или даже тысячелетий говорит сама история. К ним относится русский. Поэт, пишущий по-русски, мыслитель, пишущий по-русски, обычно не чувствует стеснительных границ, язык его удивляет и радует тем, что легко дает простор мысли, и не видно, на что бы этого языка не хватило. Допустим, однако, сам язык тесен. Молодой философ-болгарин говорил мне, что болгарскому языку не хватает слов, по сравнению с русским. Происхождение, однако, у русского и болгарского одно. Сегодняшняя разница – оттого, что столетиями, особенно последние два столетия, в русском шла литературная и философская работа редкого, почти неслыханного напряжения, язык был доработан, разработан до мирового языка поэзии и мысли, - может быть, не техники и науки, хотя также и техники и науки. Болгарский язык не сам по себе, а потому, что эта работа не велась в нем с таким упорством и размахом и таким количеством умов, не может вполне сравниться сейчас с русским. Это не значит, что для болгарского закрыта сама возможность роста. И наоборот» …
Здесь я прерву эту замечательнейшую мысль. Для того, чтобы привести мысль Гумбольдта:
«Любые преимущества самых искусных и богатых звуковых форм, даже в сочетании с живейшим артикуляционным чувством, будут, однако, не в состоянии сделать языки достойными духа, если ослабнет влияние лучезарных идей, направленных на язык и пронизывающих его своим светом и теплом.»
А теперь продолжу:
… «русский язык за последние десятилетия пошатнулся и стоит перед совсем не воображаемой угрозой упадка. Несмотря на свой взлет»
Русский язык пошатнулся. Это сказано в 90-м году. Прошло вот уже почти два десятилетия. Явилось целое новое поколение. Которое не видело наш язык иным, да, возможно, и не увидит.
«Послушай» - усмехается мир. И вы прислушайтесь. Прислушайтесь к тому, что говорят, послушайте то, как говорят. Как измельчали темы, как износились слова. Наш язык стал велик нам, как платье великана на карлике.
Может ли нация без культуры быть великой?
Не спешите отвечать нет. Посмотрите по сторонам.
Может. Увы, может.
Но это величие будет натужным, жалким. Лев умер и царем зверей стала обезьяна. Ее слушаются и боятся, но порой, глядя на ее ужимки, с трудом сдерживают смех. Какую бы гриву обезьяна не отрастила, какие бы львиные позы она не принимала, львом ей не стать. Да я не о «путинскомедведевском» имперском возрождении, я о другом современном псевдоимперском персонаже.
Впрочем, если эксперимент нашего имперского возрождения удастся, смеяться будут над нами. История повторяется дважды, и первый СССР был страшен, нам остается вариант номер два.
Не дай нам бог такого величия.

Публикую пока в черновом варианте как написалось с первого же наскока. Надеюсь, позже подредактирую. Пока нет времени.

[Джон Локк]

Впрочем, если эксперимент нашего имперского возрождения удастся, смеяться будут над нами. История повторяется дважды, и первый СССР был страшен, нам остается вариант номер два.
Не дай нам бог такого величия.

"Трагедия возвращается как фарс".

Поэт. Насчёт "герменевтического круга" - верно. Для того, чтобы задать вопрос, необходимо уже располагать всей или почти всей информацией об ответе, кроме искомого порядка её следования.

- Где находится аптека, справа или слева?
- Слева, а не справа находится аптека.

Для этого диалога оба участника должны знать, что такое "право", "лево", "аптека", "находится". И отвечающий лишь упорядочивает готовый массив информации спрашивающего. Так же и вообще в жизни, в культуре, в политике. Единственным исключением является научное наблюдение - источник ранее неизвестной информации.

С уважением, Джон Локк.

[Барлог]

Величие народа вовсе не в величине территории, не в мощи экономики, не в наличии дефицитных полезных ископаемых и, тем более, не в мощи армии, - оно в величии его задачи. Бибихин пишет:
«Греческий попал в руки народа, который сумел ответить историческому вызову, открывшему ему, подарившему ему мировую задачу, - история вообще не может подарить народу ничего больше предельной задачи»
Посмотрим правде в глаза – мы не смогли соответствовать своей предельной задаче. Наша кара заслуженна. Мы катимся по наклонной и не можем остановиться, как народ мы становимся все ничтожнее. Наши задачи тают как снеговик на солнце. «Достичь экономических показателей Португалии», «Стать энергетической державой», «Победить Грузию».
Прочитав вышеизложенную часть текста, один критик назвал меня поэтом.
А вот что как раз о поэзии пишет и читаемый мной в эти дни Бибихин:
«Нам кажется, что только «строгий» язык избегает мифа, образа, отстраняясь; но есть поэтический путь: наоборот, навстречу вещам, так близко к ним, чтобы увидеть их вблизи, и тогда появляются слова, казалось бы, те же, но другие: огонь у Гераклита – имя собственное, как бы откровенное имя сути вещей. Суть вещей не похожа на огонь, а она и есть обжигающий – поэт видит, что она такая – огонь. Обжегшись от газа, можно смазать маслом; вещи обжигают больше»
«Своей поверхностной стороной поэтический образ кажется картинкой; своей «внутренней формой» он уходит в тот свет, который совсем простой, в философию, в другое видение»
Философия и поэзия имеют гораздо больше общего, чем это обычно представляется:
«Начинается философия (т.е. она начинается, так сказать, не сходя с места, с человеком происходит философия, в награду за то, что человек не абстрагировался, не пренебрег мелким, случайным, внешним, видимым, не ринулся, оттолкнув внешнее, во внутреннее, а вглядывался во внешнее, пока не стал художником, а потом из художника – философом; а другого пути к философу, кроме как через художника нет)»
Мы же увлеклись голым схематизированием, не увидев за ними, за этими красивыми теориями, поднимающуюся волну, что затопила нас, подобно цунами. Так, на одной обошедшей мир картинке какой-то турист беспечно идет по берегу, а за его спиной уже мчит смертоносная волна.
«философ это художник, который видит больше художника», - пишет Бибихин.
Голос философии оказался слаб, и его не услышали.
 «Нам не хватает зрения», - пишет Бибихин.
Нам не хватило зрения.

[Барлог]

Вот другая книга, случайно подвернувшаяся мне под руку. Ее автор, Конецкий, «просто хороший писатель» (поставил это в кавычки – потому что – разве этого мало?), которого я открыл вчера на первой попавшейся странице, вдруг высветил какие-то забытые моменты прошлого. Мелочи, замеченные глазом «поэта». Те мелочи, что стоят выше красивых теорий.
Вот картина интеллигентского спора восьмидесятых. Сытые, умные, зрелые, по тогдашнему «успешные» мужчины и женщины рассуждают о паранормальных явлениях.
Другая картина – самолет, тогдашнее чудо техники (до сих пор ведь новых моделей не вводилось поди, а тогда – это все было новое, красивое, устойчивое, в том смысле, что имело опору в настоящем, а не как сейчас, когда у нас, словно у папуасов каких – есть самолет и хорошо, сломается и починить никто не сможет), в котором летят все те же умные, успешные по тогдашнему люди. И вот самолет приземляется и все эти умные люди встают и идут к выходу и потом долго-долго, стоя у выходя и обливаясь потом, ждут трап, когда можно было спокойно подождать его сидя.
А потом те же люди, будут штурмовать автобус, толкая друг друга. И академики делают это не хуже других.
Мелкие штрихи к картине нашего прошлого. Но эти штрихи позволяют что-то понять в наших сегодняшних бедах. Шаг, сделанный чуть в сторону в начале длинного пути, оборачивается в его финале огромным промахом. Поражение – это хороший повод, чтобы пробудиться от спячки разума и задуматься хотя бы о причинах поражения, раз другие поводы не показались в свое время значимыми.
На мой взгляд, вышеописанные картины свидетельствуют о том, что у нас не было чего-то главного.
У нас была прекрасная техника. Мы не отставали здесь, уж во всяком случае – не отставали значительно.
У нас было отличное образование. В описанном Конецким споре сошлись физик, генетик, психолог, еще кто-то-там-такой-же-очень-умный, чтобы в своей «коридорной ситуации» поумничать, блистая цитатами из Бора, Лема, фон Брауна и прочих тогдашних «властителей дум». Здесь мы тоже были вполне на уровне.
У нас была налаженная система жизни. Герой Конецкого летит, не особенно задумываясь над этим фактом, на самолете через страну, - это обыденное дело (то, что сейчас не всякий бизнесмен может себе такое позволить – это вопрос другой, зато жить стали богаче, жить стали веселее).
Чего же нам не хватило?
Вот эта нехватка проявилась тогда в мелочах, чтобы сейчас проявится в крупном.
Было все, кроме главного. Не было красоты. Во всем был некий надрыв, не было плавности, не было завершенности, не было эстетизма.
Дайте папуасам самолет – они будут на нем летать, как-то худо-бедно чинить, он начнет поскрипывать и потихоньку разваливаться (но это будут не особенно замечать). Они будут штурмовать автобус и стоя по полчаса ожидать открытия дверей самолета. Дайте им образование, и из них получатся отличные физики и лирики, которые, собираясь вечерами в своих уютных современных квартирах, начнут, красуясь друг перед другом интеллектуальными бицепсами, рассуждать о снежных людях и астрологии.

[Барлог]

У этих людей есть все как у людей. Но они все же не совсем люди. Это дети, играющие во взрослых.
Шпет прекрасно формулирует: «Философия есть искусство как высшее мастерство мысли, творчество красоты в мысли»
Наука и техника это внешнее. Убери их, и люди особо не заметят. Ученые подадутся в челноки, или подобно герою Миронова из «Блондинки за углом» будут ночевать в луке, человек же научившийся творчески мыслить – не избавится от этого умения никогда. Он будет видеть уродливое в уродливом и кривое в кривом. Он не сможет стоять просто из стадности или пробиваться по головам в автобус, да и вообще не сможет штурмовать другое подобное «место под солнцем». Взрослый человек не затеет с младенцами драки в песочнице.
Дело, конечно же, вовсе не в философии. Это не лекарство, не панацея. Я не Платон, что «наивно», как определяет Лосев, мечтал о царстве философов. Не в этом дело. Хотя, впрочем, - с другой стороны, если в стране нет философов, то ни количество самолетов, ни количество красиво-бородатых физиков, дам-психологинь и львиногривых академиков, равно как прочие тактико-технические характеристики вроде ВВП и производительности труда в моих глазах (постороннего) особого значения не имеют. Это лишь очередные колокольчики на колпаке.
Homo mensura omnium rerum. Если в людях нет этой зрелой красоты мышления, если в них нет этого зрелого человеческого достоинства и эстетизма (пусть даже и с легким переходом в снобизм), то все прочее - лишь взрослая одежда, надетая на ребенка.
Человек – это путь из безумия в безумие. От младенческого лепета к старческому маразму и распаду – из ноля в ноль, из безумия в безумие. Где здесь человек? Его нет ни в начале пути, ни в конце его, он лишь в его середине. Человек это процесс, и как всякий процесс он нуждается в поддержании. Стоит отпустить – он упадет, стоит прекратить движение – он свалится далеко назад или проскочит безвозвратно вперед.
То же и с народом. Если он прекращает морально и интеллектуально расти – он деградирует. Бибихин пишет:
«наша бескультурность вовсе не оттого, что мы мало обращаем внимания на культуру, а наоборот, оттого, что мы слишком жадно и нетерпеливо спешим культивировать. Петр, ликбез – с какой корыстью ждали от культуры сразу многого; а она не растет, как желудь, который каждый раз выкапывают, чтобы посмотреть, не дал ли он уже корней»
От культуры ждут все каких-то достижений, но достижения - это все побочное, главное, что может дать культура народу – это взрослость, интеллектуальная и моральная зрелость.
Пока же их нет – «чего то в супе будет не хватать».

[Балакин]

Боже! Сколько желчи и горечи! Это же просто вредно для вашего здоровья. По жизни нужно идти бодрячком к конкретной цели. Как учил Адам Смит, человек рождается для максимально сильного действия, а не разлития напрасной желчи. Не покидайте своих сторонников! Сколько дел еще не сделано!

[Балакин]

От культуры ждут все каких-то достижений, но достижения - это все побочное, главное, что может дать культура народу – это взрослость, интеллектуальная и моральная зрелость.
Пока же их нет – «чего то в супе будет не хватать».

Насчет того как плохо быть ребенком усомнюсь. Мысль понятна... но выражена неудачно. Именно ребенок сохраняющий восприимчивость ценен для школы развития.

А вашу горечь понимаю так:
Суперпредложение! Проект "Кассандра"! Форум и статьи о реальном будущем для всеобщего ознакомления! Пользы все равно никто не извлечет, но пророки будут засыпать с чувством исполненного долга. Девиз: "Нам главное прокукарекать - а там хоть не рассветай!"  "=?

[Барлог]

Вас покидаешь как же...

Насчет кассандрохандры то порой и впрямь захлестывает.