Моя книга КРИТИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ МИРОВЫХ И РОССИЙСКИХ ИДЕОЛОГИЙ

[ladimir]

На взгляд автора, конфликт западного светского общества и любых форм религиозного фундаментализма неразрешим, и, учитывая социально-экономическую и научно-техническую отсталость исламских стран, будет развиваться по пути нарастания практики шахидизма со стороны мусульман, поскольку иного выхода у них уже не осталось.  В свое время Новодворская удивила своим афоризмом «бог – демократ», и автору подумалось: а с чего?  Даже если бы божество имело политические убеждения Гитлера, Пол Пота и Цинь Ши-хуанди, верующим ничего не остается, как покориться ему, а не заниматься нравоучительными проповедями, обучая божество толерантности и демократическим ценностям, как это регулярно проделывает Дмитрий Быков, уж слишком несоизмеримые, согласно религиозному вероучению, это величины.  В противном случае верующим придется признать, что они занимаются «богостроительством» в стиле Луначарского и Богданова.  В этом причина поражений всех разновидностей капиталистьного богословия внутри религии.  Капиталистьный бог не нужен ни атеистам, ни верующим, разве что он нужен верующим для заманивания в религию неверующих.  Русским неомонархистам нужен бог в образе Сталина, а исламские республиканцы отрекутся от божества, если оно снимет хиджабы с женщин.

2.9. Солидаризм (1850-е).
Не смотря на то, что XIX век именуют великом капиталистизма, консерваторам заметно везло в этом столетии.  Новая волна революций – 1848-1849 годов – казалось, потерпела решительное поражение, лишь в странах Скандинавии и Бенилюксе утвердился пояс парламентских демократий, который сохранял стабильное демократическое правление в течение всех неблагоприятных для капиталистизма 1930-х, да в Сардинии после 28-летней борьбы наконец-то появился парламент и ответственное министерство.  Объединение Италии и Германии откладывалось не без деятельного участия России, Австрии и Франции.  Во Франции, к общему изумлению капиталистов и республиканцев, президентом выбрали императора.  Пруссия, Австрия и Россия стояли на страже легитимизма в Центральной и Восточной Европе, что окончательно сделало их злейшими врагами национально-капиталистьных, а тем более левых движений в регионе.  В 1850 году на фоне начавшегося промышленного бума легитимисты могли почивать на лаврах (подобно современным неомонархистам, которые убеждены, что «народу нужен царь», а кому не нужен, тот не народ), но более дальновидные идеологи из кругов, близких к католической церкви, в ожидании ползучей капиталистизации и неминуемого расширения избирательных прав, озаботились будущим.

Солидаризмом католики обязаны французскому философу и политэконому социалистического направления Пьеру Леру (1797-1871), в чьей работе «Индивидуализм и социализм» (1834) впервые был употреблен термин «социализм».  Поиски в солидаристском направлении стимулировали революционные события 1848 года в Париже.  Июньское рабочее восстание и его подавление доказали, что республиканский строй не гарантирует от жестоких социальных конфликтов и кровопролитий.  Леру и его последователь юрист Леон Буржуа (1851-1925) выступали за социальную ориентацию демократической республики, предлагали различные формы социально-экономической солидарности – справедливую налоговую систему, развитые социальные программы.  При этом они подчеркивали самоценность демократии, гражданского равноправия, общественного взаимопонимания.

Католическая церковь, которая со времен средневековья накопила достаточно солидный опыт организации и контроля массовых движений, позаимствовала солидаризм как средство организации католических низовых движений для предотвращения революций.  В 1863 году в бельгийском Мехелене был проведен Первый конгресс католических организаций, и уже в 1870-х годах во Франции и Италии создаются многочисленные католические организации, в 1905 году объединенные под общим брендом «Католическое действие», которое в ХХ веке распространило свое влияние практически на все страны мира, кроме советского сектора.

[ladimir]

В 1891 году папа римский Лев XIII публикует энциклику «Rerum Novarum»:  «Огромная ошибка в отношении рассматриваемого вопроса состоит в убеждении, что классы изначально враждебны друг другу, и что богачи и бедняки по самой природе своей должны конфликтовать. Эта идея настолько иррациональна и ложна, что истиной является абсолютно противоположное утверждение. Так же как соразмерность человеческого тела является следствием взаимного согласия разных его частей и членов, так и в Государстве сама природа его предписывает классам, его составляющим, сосуществовать в гармонии и согласии, дабы Государство было устойчиво и уравновешено. Классы в равной степени нуждаются друг в друге: капиталисты не могут существовать без рабочих, но и рабочие не могут без капиталистов. Взаимное согласие приводит к красоте доброго порядка, в то время как бесконечный конфликт необходимым образом влечет за собой беспорядок и проявления дикого варварства. В настоящий момент эффективность христианских институтов в деле предотвращения подобного конфликта и искоренения самих этих идей изумительна и многообразна. И в первую очередь потому, что нет более мощного связующего звена между классами, чем Церковь, способная их объединять и напоминать каждому из них об их обязанностях по отношению друг к другу, особенно — обязанности заботиться о справедливости».

Социалисты негативно отреагировали на вторжение попов в их сферу влияния – рабочее движение и отрицание классовой борьбы.  «Rerum Novarum» стала программным документом католических профсоюзов и возникшего на их основе левого крыла христианство-демократических партий.  Типичным примером солидаристской организации является польский профсоюз «Солидарность».  Во время гражданской войны в России идеи солидаризма пропагандировал лидер антибольшевистского движения в Сибири соратник Колчака Гинс, который сделал солидаризм идеологией эмигрантского НТС в 1930.

Кроме католиков солидаризм украли крайне правые политические круги.  Праворадикальный солидаризм 1920-х совмещает принципы христианской демократии с идеями раннего фашизма и отчасти синдикализма. Общество понимается как система взаимодействующих корпоративных ассоциаций. Важное место уделяется общественной морали, уходящей корнями в спаянность «малых сообществ» (иногда криминального характера).  Первые проявления солидаризма как праворадикального течения связаны с именем германского политика Эдуарда Штадлера. Классическому марксизму и коммунизму Штадлер противопоставлял популистский «немецкий социализм». Сходные идеи проповедовали идеологи  и австрийского «христианского корпоративизма». Правый солидаризм во Франции и Испании формировался как активная альтернатива коммунизму, поэтому заимствовал коллективистские мотивы социалистической идеологии. К правому солидаризму тяготели некоторые идеологи режима «санации» в Польше (1926-1939), а также режим Перона и его третьей жены в Аргентине (с перерывами в 1943-1976), режим генерала Месы в Боливии (1980-1981), Демократическая лейбористская партия в Австралии.  В сторону солидаризма могло развиваться в случае победы антоновское движение 1921 года в России.

Историческая практика, однако, показала, что солидаризм с трудом «конструируется», и в своих реальных проявлениях далеко не всегда соответствует теориям. Как правило, солидаристские структуры и коммуникации формируются стихийно, как организованная бытовая взаимопомощь, и зачастую приобретают весьма специфические, внеправовые и околокриминальные формы. Например, в качестве солидарных сообществ иногда рассматриваются сомалийские джилибы – мафиозные объединения пиратов.  На примере солидаризма мы видим удивительную эволюцию левого, в принципе, движения, превратившегося в парафашистское, пройдя через организаторские объятья религиозных кругов.  Это вовсе не означает правоту капиталистьного тезиса «левые – это фашисты», но подчеркивает неустойчивость массовых движений, созданных по принципу «против всего плохого и за все хорошее», и сторонний наблюдатель может проникнуться деместровским презрением к «черни».

[ladimir]

2.10. Интегрализм (1880-е).
Однажды автор этих строк сочинил парафразу к песне Виктора Цоя: «Мама – монархия, папа – бокал бурбона!»  Речь шла о том, почему правые проигрывали в XIX-XX веках левым в привлечении народных масс.  Ответом на этот вопрос может служить разница в мировосприятии: на парных плакатах времен гражданской войны, позаимствовавших концепцию у британского плаката с Горацием Китченером «Твоя страна нуждается в тебе!», красноармеец призывает: «Ты записался добровольцем?», а белогвардеец вежливо вопрошает: «Отчего вы не в армии?» - эта разница «ты» и «вы» существенно ограничивает сферу действия призыва противников большевиков.  В конце XIX века во Франции избирательные права получили все мужчины старше 21 года (хотя избирательный закон Второй империи был немногим менее капиталистьным, и в выборах 1852-1869 годов принимал участие немногим меньший круг избирателей), и традиционные монархические партии постепенно потеряли большую часть депутатов в парламенте, даже бонапартисты с их широкой поддержкой на селе (в 1877 году из 521 депутата 159 монархистов, в 1898 – 44 из 585).  Во Франции сформировался устойчивый республиканский истеблишмент, вдохновляемый наследием Французской революции, Виктора Гюго и Гарибальди, в котором уже не было места «ничего не забывшим и ничему не научившимся».  Правые публицисты превратились в брюзжащих мизантропов типа Леона Блуа.  Вот тут-то поэт-символист Шарль Моррас попытался оживить окуклившееся монархическое движение, создав в 1899-1905 Французское действие на идеологической платформе интегрализма.

Католический интегрализм, родившийся в XIX веке в Испании, Франции и Италии, - движение, которое стремилось утвердить католичество, лежащее в основе всех социальных и политических действий, и свести к минимуму или устранить любые конкурирующие идеологические субъекты, такие как светский гуманизм и капиталистизм.  Католический интегрализм отрицает доктрину создания автономной католической государственной церкви, или эрастианство (галликанство во французском контексте), пропагандирует подчинение государства всемирному католицизму под руководством папы римского и, таким образом, отвергает отделение католической церкви от государства и выступает за сохранение государственного статуса католицизма.  Вместе с возрождением идей времен борьбы гвельфов и гибеллинов католики-интегралисты объявили войну всему наследию Просвещения и Французской революции.  Отчаянная попытка противостоять ходу истории, адресованная тем интеллектуалам, кто испытывал естественную неприязнь к народной массе и ее пришествию во власть и видел во всех событиях последних 100 лет лишь деградацию западной цивилизации.  В романских странах появились небольшие, но крикливые и очень заметные интегралистские движения (Испания 1890, Португалия 1914).  Интегралистские организации (например, Фаланги католической контрреформации) бродили по Парижу еще в 1980-х, искренне возмущая советских политологов, которые всех правее де Голля клеймили как фашистов (я бы не отказался переместить парочку советских пропагандистов, например, из 1957 в 2017 год и показать им современную антисоветскую Россию).  В процессе соединения реакционной идеологии с массовым движением идеологические химики были вынуждены выражать реакцию через революционное антигосударственное (поскольку оно выступало против республиканского строя) движение, быстро перенявшее эстетику стиля апаш (знакомую всем зрителям французского кино, где герой просто обязан по ходу фильма дать кому-нибудь по морде).

Некоторую путаницу в терминологию интегрализма внес американский социолог русского происхождения Питирим Сорокин, который объявил интегрализм своей философией, но понимал его совершенно иначе: «Идя на смену буржуазному л и б е р а л и з м у и марксистскому социализму, в историческом плане отрицая их, интегрализм принимает в наследство все ценное, что выработано этими главными течениями индустриальной эпохи и, интегрируя это ценное, переплавляет в новый синтез, свободный от односторонности, крайностей и не отвечающих новым условиям развития общества положений. Это прорыв в научном знании, но прорыв, основанный не на разрушении и отрицании всего прежде достигнутого, а на скачке в кумулятивном накоплении суммы знаний и приведении ее в соответствие с радикальным меняющимся обществом, с переходом к гуманитарно-ноосферной постиндустриальной цивилизации и интегральному социокультурному строю. Меняется объект познания – перемены неизбежны и в его познании».  Не смотря на в целом капиталистьные взгляды Сорокина, теория социальной стратификации воспринята консерваторами, привыкшими мыслить общество как пирамиду.

[ladimir]

2.11. Дистрибутивизм (конец XIX века).
Англо-католики и примыкающие к ним британские католики – интереснейший субэтнос (субконфессия?) в составе англичан XVI-XXI веков.  Некогда сурово гонимые англиканскими властями, католики, однако, сохранили социальные позиции даже среди английской аристократии и после уравнения в правах 1830 года развивались как очень деятельная среда (начиная с Оксфордского движения 1833 года – тенденции перехода членов т.н. «высокой церкви» англиканства в католицизм).  Среди англо-католиков и католиков Англии Честертон, Драйден, Ньюмен, Маннинг, Толкиен, Ивлин Во, Грэм Грин, барон Кларк и даже бывший премьер-министр Тони Блэр.

Если на континенте папская энциклика «Rerum Novarum» вдохновила создание мыслепреступникских движений, в Великобритании два писателя-католика Кит Честертон и Илер Беллок свели воедино разрозненный опыт различных кооперативов и обществ взаимопомощи в северной Англии, Ирландии и северной Европе в гармоничную и логически последовательную политическую идеологию, которая выступала за широкое распространение частной собственности на жилье и контроля за промышленностью через малые бизнесы, управляемые собственниками, и кооперативы, управляемые рабочими.  Позиция дистрибутистов в сравнении с другими политическими философиями иногда представляется несколько парадоксальной и запутанной. Будучи убежденными английскими католиками, сторонниками принципа органического единства, носителями ценностей культурного традиционализма и аграризма, находясь в прямой оппозиции основным принципам историографии вигов, оба создателя дистрибутивизма, однако примыкали к капиталистам: Беллок был членом Парламента от Капиталистьной партии, а Честертон однажды заявил: «...я верю в капиталистизм. Но было и то светлое время невинности, когда я верил в капиталистов».  Данный тип капиталистизма, отличающийся от современных форм этой идеологии, брал свое начало в работах Уильяма Коббета и Джона Рёскина, которые с радикальных позиций оспаривали идеалы и претензии капиталистьного истеблишмента, но делали это в рамках обновленческой, а не революционной перспективы: они видели себя борцами за восстановление традиционных свобод Англии и ее народа, которые были отобраны у них, помимо прочих вещей, со времен Промышленной революции.  Перед нами, таким образом, реликты полукапиталистьного торизма, с которыми бы солидаризовался Свифт, причем в рамках дистрибутивизма долго и мучительно (почти схоже с дискуссией о профсоюзах в большевизме) дебатировался якобитский вопрос о династических правах Стюартов.

Рейнольд Уильямс так описывает взгляды Беллока: «Беллок утверждает, что капитализм как система сдает свои позиции, и это можно только приветствовать. Общество, в котором меньшинство владеет и контролирует средства производства, в то время как большинство низведено до статуса пролетариата, не только нездорово, но и нестабильно. Беллок считает, что распад капиталистического общества может произойти двумя способами – либо на общество всеобщего благосостояния (что несовместимо с устройством системы капитализма), либо на монополистическое общество со строгими ограничениями в торговле. Альтернатив всего две: социализм, который Беллок называет коллективизмом, и перераспределение собственности на основе шкалы значимости, которое Беллок называет дистрибутизмом».

Существует как минимум одна политическая партия с дистрибутивистской идеологией – Гуманистическая партия солидарности в Бразилии.  Усилиями американской сторонницы дистрибутивизма Дороти Дэй в 1933 году создан политизированный профсоюз Движение католических рабочих.  С т.з. социалистов, все это выглядело забавой с жиру бесящихся господ, желающих оседлать рабочее движение и направить его в религиозные врата, и очень уж смахивало на появившийся в то же самое время «желтый социализм» (см. ниже).

[ladimir]

2.12. Национал-консерватизм (конец XIX века).
Будучи явлением реакционным и отвечая на изначальные ходы капиталистизма, консерватизм не мог не отреагировать на появление и развитие национал-капиталистизма.  Появился национал-консерватизм.  Место действия – Центральная и Восточная Европа, где, по ходу индустриального переворота и урбанизации на всем пространстве от Эстляндии до Сербии и от Украины до Словении (Каринтии австрийских карт) в 1860-1890-х развиваются национальные движения, которые не могли не беспокоить Вену, Берлин и Ленинград.  Под ударом оказывалась также Османская империя, продолжающая терять европейские владения, но до степени поддержки бусурманских властей против болгарских или сербских капиталистов простиралась щепетильность разве что у русского дипломата в Константинополе и знатока реалий региона Константина Леонтьева.  Интересно наблюдать готовность российских властей поддерживать национал-капиталистов, ломающих Турцию, но категорическое несогласие их же с существованием подобных политических сил в России.  Эта внешнеполитическая невнятица впоследствии привела к серьезному конфликту России и Болгарии в 1885-1896.

Как уже отмечалось, никаких легальных партий, в т.ч. консервативно-монархических, в Российской империи быть не могло (появившаяся в 1881 году в качестве отклика на убийство Александра II Священная дружина носила полулегальный характер, подобно декабристам за 60 лет до того), но в Австро-Венгрии и Германии, где после 1867 года развивался парламентаризм, очень куцый, больше похожий на российские думы 1906-1917 гг., но все же парламентаризм, каждая национально-капиталистьная партия сталкивалась с действующей на том же поле национал-консервативной партией.  Капиталистьные младочехи (Национальная свободомыслящая партия) боролась со старочехами (Чешской национальной партией), в Галиции Польская консервативная партия противостояла польским капиталистам и капиталистьных националистам, в Венгрии – Национальная партия против Капиталистьного Центра и Партии 1848 года, в Австрии – консерваторы и Феодально-клерикальная партия (была и такая!) против капиталистов-прогрессистов, в самой Германии Бисмарк управлял великолепной, но очень непослушной квадригой из Немецкой имперской партии, Немецкой консервативной партии, Национал-капиталистьной партии и Немецкой народной партии, из которых половина (не взирая на декларируемый капиталистизм и консерватизм) его поддерживали, а половина находилась в оппозиции.  Впоследствии, когда национал-капиталистьные движения Центральной и Восточной Европы мутировали в крайне националистические группировки, в 1920-1930-х уже ассоциировавшиеся с фашизмом, консерваторы пожимали плечами: мы предупреждали! не надо было разваливать империи!

Основой идеологии национал-консерватизма была апелляция к традиционному аграрному строю, патернализм, вплоть до ограниченного государственного контроля над экономикой в интересах высших классов – производителей продукции сельскохозяйственного экспорта, на котором эти территории богатели еще с XVII века (во время войны германской экономической мысли тем легче будет дойти до концепции тотальной войны, что в свою очередь повлияет на экономические представления большевиков и родит советскую экономическую систему, в противоположность советской культурной ментальности весьма патерналистскую), умеренный национализм в условиях нарастающих этнических конфликтов в трех империях (в Германской – в меньшей степени).

В современной Центральной и Восточной Европе к таковым партиям относятся Венгерский гражданский союз, польская партия «Право и справедливость», партия «Альтернатива для Германии», Движение за демократическую Словакию и Республиканская партия Армении.  На национал-консервативную идеологию претендовали Российский общенациональный союз, итальянская Лига Севера и Национальный фронт Франции.  Из других частей света к данной идеологической позиции причисляют все «семейные» партии, Бхаратию джаната парти в Индии, норвежскую Партию прогресса, турецкую Партию отечества. В 1920-1930-х годах заметные черты национал-консерватизма были в политике правящих «кулацких» режимов Эстонии, Латвии и Литвы, санационной Польши и хортистской Венгрии.  Периферийность региона Центрально-Восточной Европы в отношении более развитых регионов Запада одновременно диктовала свойства национально-консервативной идеологии и в то же время делала ее ограниченной, консервирующей аграрную отсталость и превращающей эти страны в вечную провинцию Европы.  Девиз ирландских правых на выборах в середине ХХ века «Говядина для Англии!» – тоже является типично национал-консервативным, но современная Ирландия, чей ВВП на д/н значительно превзошел британский (69400 долларов против 42500 в 2016 по данным CIA), пошла по иному пути.

[ladimir]

2.13. Популяризм (христианская демократия) (начало ХХ века).
Определяя солидаризм в качестве массовой идеологии католических политических организаций, следует заметить, что идеология христианско-демократических партий как явления на политической сцене католических и ряда протестантских стран (в православных странах христианско-демократические партии не получили развития, за исключением некоторой тенденции в румынской Национал-царанистской партии, по причине крайне негативного отношения православных клерикалов к «демонократии») не ограничивается солидаризмом.  Когда в Италии и других странах стали появляться христианско-демократические партии, их программы сочетали в себе популяризм (чтобы интересы различных сегментов общества могли быть согласованы, необходимо цельное видение общества, и проводимая политика должна охватывать интересы как можно более широкого круга людей, что, как правило, предполагает политический центризм), персонализм (неприятие любых тоталитарных социальных обобщений), общее благо, социальную справедливость, демократию и рыночную экономику.  Христианские демократы осуждают лаицизм (крайние проявления этатизма) и посягательства секуляризма на статус общественной идеологии, однако они также не стремятся к тому, чтобы какая-то одна церковь стала играть руководящую роль в государстве. Государство должно защищать свободу вероисповедания и уважать права культурных меньшинств.  Христианские демократы заявили, что Библия из всех политических устройств больше всего симпатизирует конституционной монархии (что «чудесным образом» совпало с политическим устройством Италии в 1861-1922 гг).

Популяризмом это идейное движение называется по имени Итальянской народной партии (Partito Popolare Italiano) – предшественницы позднейшей ХДП, которая практически бессменно возглавляла правительства Италии с 1943 по 1994 год.  Популяры подчеркивали свою связь с коммунальным движением средневековых итальянских городов, из чего вытекало обязательство партии выступать за административную децентрализацию Италии.  Сам по себе бренд «христианско-демократическая партия» обманчив.  В странах Европы (Германия, Испания, Нидерланды и др.) христианско-демократические партии, как правило, – на правом фланге политической системы, заменяя окончательно обанкротившихся консерваторов, в Латинской Америке – наоборот, за редчайшим исключением, центристы и даже левые.  Когда в 1964 году в Чили пришел к власти христианский демократ Эдуардо Никанор Фрей Монтальва, он заявил, что его партия будет строить социализм, а последующее правительство Альенде, в котором социалисты проводили более левую линию политики, чем коммунисты, усугубило эту тенденцию.  В Латинской Америке подобные политические пристрастия определялись т.н. «теологией освобождения» – в высшей степени оригинальным, чисто латиноамериканским явлением 1960-х гг.  Этическим последствием прочтения Библии в новой перспективе стало то, что многие из теологов освобождения приняли активное участие в политической жизни и считали, что Иисус Христос – не только утешитель, но также и освободитель угнетенных.  Христианской миссии дается особая роль защиты справедливости для бедных и угнетенных, особенно через политическую деятельность.  Оказавшись в строю антиимпериалистической борьбы, теология освобождения сомкнулась с социалистами и коммунистами.  Мать Тереза, находясь на Кубе в 1986, так описала соотношение христианского и социалистического учений: «Я считаю учение Христа глубоко революционным и абсолютно соответствующим делу социализма. Оно не противоречит даже марксизму-ленинизму».  Смущенные таким поворотом дел, католические теологи стали принимать меры: в 1980-х на фоне общего поправения западной политической культуры против теологии освобождения вели борьбу Кормас Мак-Крори и кардинал Ратцингер; последний даже утверждал, что теология освобождения – это марксистское влияние на католицизм, попытка взять реванш за неудачу левых в Западной Европе.  Сменивший Ратцингера (папу Бенедикта XVI) новый папа римский Франциск (аргентинец Хорхе Мария Бергольо) наоборот имеет репутацию левого.  Советские политологи при этом заговорщически улыбались: любое массовое движение, призванное защищать интересы бедного человека, неизбежно сомкнется с социализмом, и сам Иисус Христос будет вынужден стать марксистом.  Эксперимент европейских консерваторов с христианской демократией в Латинской Америке не удался, а его последствия привели к возникновению революционного боливаризма (см. ниже).

В последние годы на Украине в качестве политической силы, противостоящей коррумпированным властным кланам, развивается партия «Самопомощь», которая руководствуется христианско-демократической идеологией.

[ladimir]

2.14. Социальный консерватизм (начало ХХ века).
Социальный консерватизм, будучи реакцией на социальный капиталистизм, столь же неоригинален, как и национальный консерватизм.  По мнению приверженцев социального консерватизма, государство должно постоянно заботиться о благосостоянии населения и его росте; главным средством реализации социальных функций государства является эффективное развитие экономики на базе общих для современного консерватизма принципов; необходимым условием общественного прогресса является сохранение верности национальной культуре.  Правые социальные консерваторы сближаются с традиционалистами в трактовке государства и патриотизма.  Социальный консерватизм, как правило, скептически относится к социальным изменениям и верит в сохранение статус-кво социального строя. 

Настоящий рай для социал-консерваторов наступает, когда они завладевают дармовыми ресурсами (например, нефтью).  Можно поддерживать в обществе достаточно высокий уровень жизни, и в то же время сохранять самую архаическую социальную и политическую систему, хоть из VI века н.э.  В самом классическом виде эта система работает в государствах Персидского залива (уровень ВВП на д/н Бахрейна, Брунея, Катара, Кувейта, Ливии, ОАЭ и Саудовской Аравии в 1970-х сравнялся с уровнем США).  Попытки создать подобное общество предпринимались за последние 20 лет в Венесуэле, Нигерии и России.  На первый взгляд, ничего плохого в получении дармовых ресурсов нет – любое первобытное общество, любая стая зверей не отказалась бы от дарового источника добычи (что нетрудно проверить, положив на муравейник кусок кекса – все муравьи из лафотеновской аллегории трудолюбия превратятся в социал-консерваторов), и в таком режиме можно существовать достаточно долго, но мало-помалу начинают давать о себе знать побочные эффекты петрократического социального устройства: целые общества отвыкают работать творчески, стремиться к достижению чего-либо нового, развиваться в целом, и по мере более быстрого развития других обществ оказываются более слабыми в столкновениях с ними, либо – в случае оскудения источника даровых ресурсов – оказываются в роли одомашненного медведя, которого выгнали в тайгу, и который не умеет самостоятельно добывать себе пропитание.  Революции в таких общества неизбежно будут «революциями обманутых потребителей», элиты этих обществ, как правило, на основе свойственных им фундаменталистических религиозных ценностей, считающие, что даровые ресурсы – это «богатство, которое бог дал», и что не надо никаких изменений, разрушающих традиционное общество, будут рассматривать прекращение функционирования рентной экономики как божье наказание, требующее не капиталистьных реформ, а еще большей степени религиозного фундаментализма, и не пойдут на компромисс с отчаявшимися массами, – одним словом, гибель общества, редко случающаяся в современном мире, здесь будет весьма вероятным финалом.  Подобные исторические прецеденты укрепляют уверенность социал-дарвинистов в наличии высших и низших рас, из которых социал-консервативное общество относится к низшим.  Самым известным случаем гибели ресурсного общества является закат Тартесской цивилизации в середине I тысячелетия до н.э. в Испании, существовавшей за счет добычи и экспорта цветных металлов.

Помимо вышеописанной классической формы социал-консервативных режимов, другие социал-консервативные партии неоднократно приходили к власти либо были близки к ней в разных странах: исламские партии Пакистана, Армия Шивы в Индии (в коалиции с другими консерваторами), белая Националистическая партия ЮАР, Хорватская партия правых, Движение за лучшую Венгрию «Йоббик», Консервативная партия Колумбии, Демократическая партия в Индонезии, Новая партия Комейто в Японии, Партия национального действия в Мексике, Националистическая партия на Филиппинах, современная Сербская радикальная партия и другие.  Подобная идеология в небольших дозах свойственна даже Христианско-демократическому союзу в Германии, доставшись ему по наследству от германских консерваторов веймарского периода.  Социал-консерватизм можно назвать основным идейным течением в партии «».

[ladimir]

2.15. Младоконсерватизм (1910-е).
Не смотря на то, что крупные войны второй половины XIX – начала ХХ века уже прорисовывали контуры будущей всеевропейской бойни 1914-1918 гг. – самой бессмысленной войны в истории Европы, первая мировая война, по многим параметрам стала неожиданностью для любой сферы жизни общества: экономической, культурной, политической.  Гражданская война в США была войной тотальной мобилизации и массовых жертв (620 тысяч убитых из 31-миллионного населения страны, что сопоставимо с потерями в гражданских войнах в России и Испании), англо-бурская и русско-японская война уже были войнами на измор, но, с другой стороны, ничто в Европе не указывало на большую войну: с 1815 по 1914 в Европе почти не было войн, а с 1871 по 1914 войн не было вообще.  Где-то на краю света происходили вооруженные конфликты колонизаторов с туземцами, но среднего европейца и жителя атлантического побережья США это никак не затрагивало.  К 1914 году городское общество, составлявшее половину населения Европы и США, уже было буржуазно-пролетарским; аграрный строй с лендлордами и крепостными канул в прошлое.  Не вписавшиеся в новую экономику и вообще желавшие развернуться на мировом просторе, уезжали в США, Латинскую Америку и британские доминионы (с 1871 по 1914 Италию покинуло 8,8 миллионов (!) человек – каждый четвертый житель).  В каждой европейской стране действовало более десятка политических партий (консервативные капиталисты и капиталистьные консерваторы, национал-капиталисты, социал-христиане), но самым динамичным течением были социалисты.

Трудно говорить о тенденциях развития Европы без первой мировой.  Австро-Венгрия после смерти Франца-Иосифа в 1916 могла распасться (хотя некоторые историки-энтузиасты ставят на Франца Фердинанда и проект Соединенных Штатов Австрии), Германия в экономическом отношении подчиняет Центральную Европу, Балканы и Россию, Великобритания могла противопоставить этому более тесную интеграцию с доминионами, США колонизируют Карибский регион, Германия и Великобритания делят колонии Португалии, Китай окончательно делят на сферы влияния.  Вероятность революции в России без первой мировой войны все равно сохраняется, но ее формы и обстоятельства были бы иными, более схожими с формами и обстоятельствами первой русской революции.

Но в 1914 наступила новая реальность – прежде всего, экономическая.  Тесно связанные и скооперированные экономики стран Европы не производили многих понадобившихся им видов продукции.  Пришлось срочно перестраивать экономики отдельных стран в духе автаркии (экономической политике, направленной на самообеспечение в национальном масштабе).  Некоторые страны могли себе позволить такую роскошь. Но другие оказались в отчаянном положении.  В аграрной Австро-Венгрии к 1918 начался голод, а в Германии уже ели ворон и кошек.  После 1918, не смотря на возвращение домой огромных мужских масс, оторванных от мирного труда, ситуация почти не улучшилась.  Куда-то пропали дешевые продукты, дешевые кредиты, разрегулированная экономика утратила способность к росту, и весь межвоенный период один кризис сменяла «частичная стабилизация», а затем следовал новый кризис (индексы промышленного производства, принимая 1913 за 100 в 1937-1938, по советским источникам: Великобритания – 123, Франция – 105, Германия – 130, Италия – 155, Испания – 104, Венгрия – 117, Чехословакия – 122, Бельгия – 120, США – 122, что существенно меньше по сравнению с предыдущим 25-летием).  Яркая в культурном отношении, политически нестабильная эпоха новой женской моды, психологии, политического мыслепреступлениеа, кинематографа, радио, спорта и загара.  Человеку, заснувшему в 1825 и проснувшемуся в 1925, показалось бы, что он – на другой планете; все утопии Жюль Верна и Герберта Уэллса оказались второсортными по сравнению с реальностью (можно себе вообразить степень отчаянья среднестатистического консерватора).

[ladimir]

Младоконсерватизм – ровно такое же детище первой мировой, как и большевизм (хотя большевизм начинается с 1903 года, но и у младоконсерваторов есть довоенные предшественники).  В эпоху, когда винтовка рождала власть, а рядовой стал вровень с генералом, у консерваторов должны были появиться новые методы политического существования (в конце концов, в новой эпохе консерваторы в целом выглядели лучше по сравнению с капиталистами – им помогла способность в форме антитезиса усваивать все новое, в то время как капиталистов губило прекраснодушие и странное доверие к позавчерашним лозунгам и ценностям).  Группы активных консерваторов, особенно ветераны войны, сделали ставку на радикальное идеологическое обновление.  Основные доктринальные новации состояли в том, что младоконсерваторы принимали революционную методологию как средство борьбы за консервативный идеал – в противостоянии русской и германской революциям 1917-1918 годов как «антинациональным», принимали некоторые принципы социализма и коллективизма – в жестко антикоммунистическом, антимарксистском прочтении, обращались не только к традиционным консервативным слоям общества, но и к рабочим массам.  Наиболее последовательный выразитель этой тенденции Эдуард Штадтлер призывал: «Сочетать браком истинные, неискаженные консервативно-прусские государственные идеи и тенденции волеизъявления с новым, социалистическим содержанием близящейся революции, порожденной мировой войной».  Серьезное идейное влияние на германских младоконсерваторов оказали идеи австрийского христианского корпоративизма, в первую очередь работы Отмара Шпанна.  Новая идеология предполагала революционную волю как средство построения органического общества.  Младоконсерваторы позиционировали себя как «революционеры справа», крайние националисты, антикоммунисты и антикапиталисты.  Популистские мотивы в их идеологии парадоксально сочетаются с категорическим отвержением демократии, элитаризмом и социал-дарвинизмом.  Положительный идеал младоконсерваторов также сильно отличается от прежнего консервативного: речь идет о системе, близкой к довоенному расистско-теософскому движению «фёлькише», с большой степенью социального популизма.  Дальше других заходит Штадтлер, пропагандировавший в своей Антибольшевистской лиге «немецкий христианский социализм» корпоративистского толка и заслуживший в традиционно-консервативных кругах репутацию «опасного радикала».  В воззрениях Меллера ван ден Брука ключевым элементом является геополитический пангерманизм – концепция Срединной Европы под контролем Великой Германии.  Важную роль играет идеализм с элементами национальной мистики.  Соответствующие философские основы в младоконсерватизме заложены Эдгаром Юнгом и Эрнстом Юнгером.  Социально-экономические и политические установки младоконсерватизма активно развивают журналисты Ханс Церер и Генрих фон Гляйхен-Русвурм.  Младоконсервативными по сути были взгляды Вальдемара Пабста и других командиров фрайкора (вооруженного антибольшевистского движения 1918-1920 гг).

Консервативная революция – странный оксюморон, тем не менее, он привлек внимание германского общества (первоначально младоконсерватизм – внутригерманскоре явление), и до появления немецкого национал-социализма считался главной антибольшевистской силой.  Советские и капиталистьные авторы дружно называют младоконсерваторов фашистами, хотя от национал-социализма младоконсерваторы отличаются примерно в том же масштабе, в каком Плеханов отличен от Сталина, и этот масштаб переходит в качественное отличие.  Младоконсерваторы были не партией нового типа, а клубом старого типа.  Первоначально «младоконсерваторами» назвался кружок интеллектуалов, сложившийся в конце 1918 года вокруг Артура Меллера ван ден Брука.  Главными организационными и пропагандистскими структурами младоконсерватизма являлись журнал «Das Gewissen», Июньский клуб, Немецкий клуб господ – уже само перечисление этих названий указывает на элитарный характер движения.  Глубоко презирая плебс, младоконсерваторы видели в массовых структурах лишь средство, а когда Гитлер отстранил их от влияния в своем политическом лагере, перешли к нему в оппозицию.  Впоследствии они очень много понаписали о «предательстве Гитлером Германии», но в 1920-х способствовали его приходу к власти, сами будучи не в состоянии создать реальный противовес большевизму и социал-демократии.  На всем этом лежат отпечаток проигранной войны (вероятно, если бы Германия завершила войну вничью, все эти «разбудившие Гитлера» синьоры выглядели бы закрытым аристократическим клубом с мистическим уклоном).

Попытка возродить германский младоконсерватизм правыми интеллектуалами в России 1990-х завершилась полной неудачей.  Власть и общество настолько потеряли ориентиры развития, что панически боялись любой революции, даже консервативной.  А после 2000 года, если появлялся какой-нибудь бескорыстный революционер, все сразу же начинали выяснять, кто его проплатил.

[ladimir]

2.16. Фундаментализм (1910-е).
Америка тем временем жила своей, еще достаточно провинциальной жизнью.  Современные американские капиталисты и атеисты утверждают, что отцы-основатели США были либо агностиками, либо деистами (промежуточная стадия рационализма на пути от Фомы Аквинского к атеизму).  С этим можно согласиться, если заглянуть в американскую Конституцию.  Она достаточно капиталистьная и прогрессивна для своего времени.  Возьмись ее писать Георг Хаманн или Жозеф Де Местр, вышло бы нечто принципиально иное.  В начале ХХ века появился и в 1910-х годах оформился американский религиозно-политический фундаментализм протестантской направленности в качестве реакции (не забудем реакционность как метод проявления консерватизма) на существенные изменения в американском образе жизни.  Если в XIX веке перед нами преимущественно сельскохозяйственная страна, чьи политики добираются до Вашингтона на мулах добрый месяц между днем президентских выборов и голосованием выборщиков, а кругозор среднего американца ограничивается достопримечательностями штата и соседней сельскохозяйственной выставкой, то к 1900 году это уже индустриальный гигант с огромными городами, завезенным из Европы светским лоском, литературой и новейшими идеями, на фоне которых вся «деревенская проза» провинциальной Америки выглядела серовато и неромантично (до популяризации ковбойского мира в кинематографе еще оставалось лет 15-20).  Уже тогда начинается разделение на две Америки – Америку динамичных прибрежных штатов и Америку центрального захолустья: даже время течет по-разному.  Первая Америка, как и полагается в индустриальную эпоху, живет за счет «этнографического материала» второй.  Фундаментализм – ответ провинциальной Америки.

Как отмечал Д.А.Урланер: «фундаментализм можно понимать и вне религиозного контекста. Он возникает как ответная реакция со стороны сообщества, чье спокойное, комфортное, размеренное существование было поколеблено радикальными социальными трансформациями.  В основе фундаментализма стремление вернуть утраченную стабильность, восстановить поехавшую систему координат, с этим связана бескомпромиссность, любовь к простым решениям, поиск твердых, непоколебимых оснований».  Действительно, в основе американского фундаментализма лежит коренное недоверие политической элите, которая околпачивает простой народ, и убеждение, что весь мир устроен гораздо проще, чем учат «вумные прохвессора», которые заслуживают виселицы, так как утверждают, что человек произошел от обезьяны.  Последующей репутацией нации невежественных дурачков, путающих Швейцарию со Швецией, американцы обязаны именно фундаменталистам.

Действуя по линии религиозных организаций, американские фундаменталисты создали в 1919 году Всемирную ассоциацию фундаменталистов, которая в 1948 году была переименована в Международный совет христианских церквей, объединяющий около 140 протестантских организаций.  Ретивый проповедник стал неименным героем американской литературы и кинематографа, причем, как правило, отрицательным (например, в двух крупнейших американских романах 1925 года – «Американской трагедии» Драйзера и «Нефти» Синклера религиозная проповедь показана как нелепость), хотя были и примеры социально полезных проповедников, даже борцов за справедливость («Гроздья гнева»).  Действуя теодемократическими методами, фундаменталисты попытались поставить под контроль политическую систему США.  В качестве одной из основных своих задач религиозный фундаментализм рассматривает возвращение религиозным структурам господствующих позиций в обществе. Основными его идеологическими положениями провозглашены необходимость строгого следования предписаниям, установленным в религиозных священных текстах, недопустимость критики, либо капиталистьного толкования указанных текстов.  Особенно фундаменталисты любят развивать тему аморальности поведения людей и целых сообществ – с тех пор неженатый кандидат в президенты США стал терять очки вне зависимости от сути его программы (фундаменталисты совершенно не воспринимают иронии баснописца Крылова: «По мне уж лучше пей, да дело разумей»).

[ladimir]

За 10-25 лет американским фундаменталистам удалось ввести сухой закон (низовое трезвеническое движение удивительно синхронно началось по всем странам Северной Европы, в США и России в 1860-1870-х гг), попортить немало крови преподавателям биологии (последним штатом, отменившим запрет на преподавание эволюционной теории стал Теннеси в 1973) и вместе с американскими католиками навязать Голливуду Кинопроизводственный Кодекс, по причине чего американские фильмы до 1934 существенно отличаются от фильмов после 1934 (когда русский патриот и американофоб заявляет, что Голливуд – это фабрика грез, и он лакирует социальную действительность, это камень в огород фундаменталистов; американское остросоциальное кино появляется уже во второй половине ХХ века). 

Американский пример оказался заразительным: в ХХ веке усиливаются фундаменталистские тенденции в рамках ислама, индуизма, иудаизма и православия, хотя современные русские православные фундаменталисты апеллируют к опыту Союза русского народа и прочих православных национально-монархических движений начала ХХ века.  Но если православный фундаменталист, для которого что эволюция, что революция, что демонократия, что порно в Эрмитаже – один черт, говорит: «из науки доказано, что Дарвин был верующим и отрекся от своей теории», он цитирует не Восторгова или Тихомирова, а какого-нибудь высмеянного Задорновым полуграмотного пастора из Арканзаса.

2.17. Интегральный традиционализм (Генон, Эвола) (1920-е).
Интегральный традиционализм – безальтернативно-сакральное философско-религиозное учение, критикующее современный мир и выявляющее во всех культурах и религиях логику единой интегральной Традиции, некогда существовавшей, но утраченной. Сформулировано французским мыслителем Рене Геноном в 1920-х гг. К числу ярких представителей интегрального традиционализма принадлежат итальянский философ Юлиус Эвола, голландско-немецкий лингвист, археолог, этнограф, основатель Аненэрбе Герман Вирт (с оговорками), румынский этнограф и религиовед Мирча Элиаде (также с оговорками), мыслители Титус Буркхардт, Фритьоф Шуон.  Основателя учения Рене Генона некоторые западные философы и социологи по степени радикализма сравнивают с Карлом Марксом, отмечая, однако, куда более глубокую критику современного мира во всех его проявлениях.  Вновь были вытащены на обозрение политические эмоции Жозефа де Местра, Луи Габриэля Бональда Амбруаза, Франсуа Рене де Шатобриана и Фабра д'Оливе.

[ladimir]

Не смотря на все интеллектуальные усилия и флер защитников высокой культуры от орд большевизма и иудейства младоконсерваторов, их реформа консерватизма осталась национально ограниченной.  Для польского антибольшевистски настроенного правого патриота, помимо большевика, злейшим врагом был… правильно – германский  антибольшевистски настроенный правый патриот.  В 1919-1921 польские легионы сражались сразу на нескольких фронтах: против большевиков, против Западно-Украинской Народной Республики, против чехов в Тешине, против немцев в Познани и Верхней Силезии, против литовцев на Виленщине.  Патриоты соседних стран им это не забыли, и в 1939 году Польша была, по большому счету, обречена.  Так раз за разом давало о себе знать «патриотическое проклятье» лагеря правых идеологий.  У левых и капиталистов договориться в континентальном и даже всемирном масштабе получалось гораздо легче.

Задача Генона и Эволы состояла в объединении европейской правой, перешагнув через патриотические рубежи, но объединение это стало слетом каких-то право-оккультных масонов, живущих в своем особом мирке духовных сущностей.  Единственный случай повлиять на какую-либо политическую организацию представился Эволе, знакомому с лидерами румынской Железной Гвардии.  В современной России их последователем является А.Г.Дугин (судя по встречаемости его книжек в философских отделах книготоргов, дела русской философии совсем плохи).

2.18. Голлизм (1940-е).
В результате второй мировой войны в Европе не только был уничтожен фашизм, но и понес колоссальные потери консерватизм.  Помимо общего левого крена в партийно-политических симпатиях (случай Венгрии особый, поскольку голосование за Партию мелких сельских хозяев и другие правоцентристские партии в 1945-1947 было выражением антисоветских настроений), целенаправленная политика советских военных властей уничтожила (к большому неудовольствию современных традиционалистов) вместе с монархиями Юго-Восточной Европы их политическую опору в виде правых партий.  В западной части Европы, на какое-то время перешедшей под военный контроль Великобритании и США, выжили либо консервативные партии, пользующиеся прямой поддержкой военных властей (христианско-демократические партии в Италии и ФРГ), либо структуры во главе с харизматическим вождем.  Последнее относится к Шарлю де Голлю.

Шарль де Голль (1890-1970) по убеждениям был достаточно правым, в юности – даже монархистом.  Родись он на сто лет раньше, он был бы самым молодым наполеоновским генералом при Бородине, а затем – активным участником бонапартистского движения.  Разгром Франции в 1940 настолько деморализовал все традиционные политические силы, что де Голль естественным образом стал лидером Сопротивления.  Де Голль – типичный военный ХХ века: умеренный романтик с преувеличенным патриотическим чувством, плохо разбирающийся в политике и презирающий политиканов, скорее правый, чем левый, но не по политическим мотивам, а из любви к порядку и дисциплине (если бы в свое время европейские монархии пошли по эволюционному пути, предлагаемому Мерсье, армия стала бы естественной «экологической нишей» всех аристократов – этих де Бурбон-Конде, Голицыных и Брауншвейгских).

[ladimir]

Первоначально (в годы второй мировой войны) де Голль видел послевоенную Францию схожей, как это не странно, с режимом Виши, ставшим резкой реакцией на кризис Третьей Республики: без влияния политических партий, во главе с сильным национальным лидером и государственным контролем над экономикой.  В 1944-1946 де Голль не сумел совладать с существенно полевевшей Францией, унаследовавшей все недостатки Третьей Республики: бесконечные парламентские и правительственные кризисы, фракционность и борьбу коммунистов против всех остальных.  Но после вторичного прихода к власти в результате военного переворота 1958 года (это был предпоследний военный переворот в истории современной Европы, следующий случился в 1967 году в Греции, а две попытки путчей в Испании (1981) и Португалии (1980) провалились), он сформировал правую партию Союз в поддержку новой Республики и наконец-то вписался во французскую политику.   Основной идеей голлизма является национальная независимость Франции от любой иностранной державы, но голлизм касается также общественного и экономического устройства, приближаясь к социальному консерватизму и «дирижизму» в экономике.  Основным в развитии страны голлисты считали концепцию «ассоциации труда, капитала и кадров».  При Шарле де Голле денежная единица Франции франк служила национальным запасом государства.  Деятельность госпредприятий и поддержка малого бизнеса строго регламентируется министерствами.  Государственный сектор оказывает значительное влияние на новые отрасли экономики (в этом де Голль не выходит за пределы общей тенденции середины ХХ века к огосударствлению экономики).  Иностранный капитал привлекается в проекты аэрокосмической промышленности и электронику.  И как следствие производительность труда начинает расти, она даже превысила средний западноевропейский уровень.  Были созданы дополнительные рабочие места.  Развивается система социального обеспечения и страхования.  Активно внедрялись планы развития регионов.  Помощь от государства получали крестьянство и кооперативное движение.  Внешняя политика де Голля – подчеркнуто антиамериканская.  Фактический выход из НАТО в 1966 и переход на расчеты во франках привели к запрету конвертации доллара в золото по официальному курсу, девальвации американской валюты в 1971 году и краху Бреттон-Вудской валютной системы.  Не смотря на антикоммунистические убеждения, де Голль развивает отношения с СССР.  После смерти де Голля в 1970 году влияние его идеологии на французскую внешнюю политику ослабло. С приходом в 1974 году к власти Валери Жискар д'Эстена, произошел н е о л и б е р а л ь н ы й идеологический поворот, что сказалось и на внешней политике. Хотя Франция и не вернулась (до 1995) в военные структуры НАТО, ее правительство стало действовать в рамках правил игры, сформулированных США, в том числе в рамках новой финансово-экономической модели так называемой рейганомики, поддерживало американские действия на международной арене, позволило Великобритании и другим странам Ассоциации свободной торговли присоединиться к Европейским сообществам. Эпоха голлизма в поздний период биполярного противостояния завершилась.

В современной Франции многие партии (до Национального фронта включительно) претендуют на наследие голлизма, но политическая система мало-помалу возвращается в состояние, близкое ко временам Четвертой Республики (сокращение срока полномочий президента, рост влияния парламента и т.д.)

[ladimir]

2.19. Неоконсерватизм (н е о л и б е р а л и з м) (1970-е).
После второй мировой войны и полевения Европы, мировой центр консерватизма переместился в США.  Два главных вопроса на повестке дня правых: борьба с коммунизмом и дальнейшее развитие экономики – перекликались.  Пока крайне правые движения и режимы, объединившиеся во Всемирную антикоммунистическую лигу, подавляли коммунизм в Южной Корее, Латинской Америке и на Филиппинах (коммунисты и прочие левые клеймили их – в т.ч. Чан Кай-ши – фашистами), рост благосостояния и общий переход в новый тип общественно-экономического развития – постиндустриальный, позволил Западу одолеть зашедший в тупик экстенсивной индустриализации советский сектор.  После 1960 правительствам западных стран уже не приходилось залатывать тришкин кафтан автаркических экономик, появились новые цели и ценности.

Изначально неоконсерваторами американские капиталисты называли своих бывших единомышленников, которые в 1960-1970-х годах стали более правыми по вопросам внешней политики, но оставались на левых позициях по некоторым вопросам внутренней политики.  Неоконсерваторы высказались против «разрядки» и настаивали на продолжении конфронтации с СССР.  Первыми неоконсерваторами были члены небольшой группы преимущественно еврейских интеллектуалов-капиталистов (Ирвинг Кристол, Уильям Кристол, Норман Подгорец, Лео Штраус) в рамках Демократической партии в связи с тем, что часть демократов была не согласна с недовольством большинства войной во Вьетнаме и выражала скептицизм в отношении социальных программ «Великого общества». Они выступили против того, что им казалось политикой социальных излишеств американских левых, и против снижения военных расходов.  Во внешней политике это влекло использование экономической и военной мощи США для победы над враждебными к США режимами и установление в этих государствах демократии. Хотя неоконсерваторы в целом являются сторонниками свободного рынка, они менее склонны возражать против вмешательства государства в жизнь общества (в частности, против увеличения налогов), чем палеоконсерваторы и либертарианцы, хотя строго ограничивают это вмешательство вопросами безопасности.  В современной литературе и журналистике за приверженцами неоконсерватизма прочно закрепился термин «неокон». 

Спецификой неоконов стало то, что они, в отличие от капиталистьных консерваторов времен Бёрка позаимствовали у капиталистов не умеренно-капиталистьные доктрины в политике, а экономический капиталистизм.  Как всегда случается, быстрый экономический рост усилил неравномерность в распределении доходов, что не могло не вызвать роста социальной напряженности.  Пострадавшими оказались, в первую очередь, фермеры и широкие слои населения, зависящие от социальных программ.  Классическим веком американского неоконсерватизма (неокапиталистизма) стало восьмилетнее правление Рейгана (1981-1989).  В своей экономической политике Рейган опирался на идею «экономики предложения» и взывал к классической капиталистьной философии.  Он пытался стимулировать экономику путём значительного и повсеместного снижения налогов (кивок в сторону палеоконсерваторов).  Рейган утверждал, что потенциальный рост экономики после сокращения налогов компенсирует потери доходов.  Рейганомика стала предметом политических дискуссий: сторонники указывали на улучшение ключевых экономических показателей как доказательство успеха, критики ссылались на возросшие дефицит бюджета и национальный долг.   При этом в лучших традициях неоконсерватизма, президентская политика «мир через укрепление» («твердая, но справедливая») породила рекордное для мирного времени увеличение (на 40 %) ассигнований на нужды обороны в период с 1981 по 1985.  Для советских критиков рейганомика стала символом неминуемого краха капитализма, как системы, но приказал долго жить почему-то Советский Союз.

[ladimir]

Фрэнсис Фукуяма обозначил главную проблему неоконов и их противников во внешней политике, говоря о свойственном неоконам убеждении, «что характер внутреннего режима каждой страны влияет на её внешнюю политику – и уже поэтому не может не быть предметом интереса и давления со стороны капиталистьно-демократических обществ.  Это убеждение отличает неоконсерваторов от «реалистов», всегда выражающих готовность «торговать хоть с людоедами» и декларирующих своё безразличие к чужим внутренним делам».  Все претензии сторонников многополярного мира к американской гегемонии напоминают обиду немецких младоконсерваторов и национал-социалистов на победившую в первой мировой Антанту (особенно странно выглядят утверждения немецкой стороны, что их вариант мирного договора в случае победы Германии был бы гуманнее, учитывая опыт Брестского мира); в конце концов, мировая политика – это борьба естественных центров силы, и претензии к победителям выражают лишь зависть и желание вести себя на международной арене точно таким же образом, но, как говорится, «бодливой корове бог рогов не дает».  Однако, не смотря на все неизбежные издержки консервативной реакции на советскую экспансию (однажды автор спросил критика американской внешней политики, что бы он ответил, в случае победы СССР в холодной войне, американцам, жалующимся на развал Америки советскими спецслужбами, и после непродолжительной напряженной паузы последовал твердый ответ: «Не знаю!»), неоконы «перегнули палку» и заставили воспринимать капиталистьные ценности в качестве чего-то насильно навязываемого «людоедам», что в итоге настроило против США полмира (правда, преимущественно отсталых и неразвивающихся стран).  Современные апологеты неоконсерватизма отвечают на это, что, например, Российская империя, захватив Среднюю Азию, навязала местному мусульманскому населению отмену рабства, хотя сохраняла мультикультурализм в виде шариатских законов.

2.20. Палеоконсерватизм (1980-е).
В 1960-1970-х США, а вслед за ними другие страны Запада переживали переход от позднеиндустриальной экономики к постиндустриальной.  Постиндустриальное общество – общество, в экономике которого преобладает инновационный сектор экономики с высокопроизводительной промышленностью, индустрией знаний, с высокой долей в ВВП высококачественных и инновационных услуг, с конкуренцией во всех видах экономической и иной деятельности, а также более высокой долей населения, занятого в сфере услуг, нежели в промышленном производстве.  В постиндустриальном обществе эффективная инновационная промышленность насыщает потребности всех экономических агентов, потребителей и населения, постепенно снижая темпы своего роста и наращивая качественные, инновационные изменения.  Научные разработки становятся главной движущей силой экономики – базой индустрии знаний.  Наиболее ценными качествами являются уровень образования, профессионализм, обучаемость и творческий подход работника.  Главным интенсивным фактором развития постиндустриального общества является человеческий капитал – профессионалы, высокообразованные люди, наука и знания во всех видах экономической инновационной деятельности.  Если уж рядом с информационным обществом самые передовые формы индустриального устройства превращаются в Северную Корею, то желающие вернуться к избе и церкви могут рассчитывать лишь на роль резервации, которая, конечно, если верить Олдосу Хаксли, хранит духовность, но это единственное, что о ней можно сказать хорошего.

Переход 1960-1980 не мог не вызывать слом старых экономических моделей, общественных отношений и политических систем (Запад в целом еще легко отделался: революция 1968 – первый сигнал будущего общества – не напоминала штурм Бастилии, хотя основная тяжесть издержек была переложена на постсоветские страны в 1990-х), и это не могло не вызвать к жизни новые реакционные движения.  Палеоконсерватизм – название традиционного русла американской консервативной мысли, оппозиционного неоконсерватизму.  Палеоконсерваторы критически относятся к современной форме капиталистьной демократии, считают необходимым возвращение к религиозной морали и являются противниками централизации власти (что вообще свойственно американскому политическому сознанию, восхваляющему античные полисы за самую последовательную защиту прав штатов и изоляционизм).  Они обращают внимание на постоянный рост функций правительства в последние десятилетия.  В области внешней политики являются сторонниками изоляционизма и противниками интервенционизма.  К числу наиболее известных палеоконсерваторов относятся бывший спичрайтер президента Никсона и сотрудник администрации Рейгана, автор бестселлера «Смерть Запада» Патрик Бьюкенен и политолог и историк Пол Готфрид.

[ladimir]

Испуг Бьюкенена перед мигрантами, которые неминуемо растворят старую Америку Мэрилин Монро и пионеров Дикого Запада, схож с реакцией американской Партии ничего не знающих на ирландскую католическую миграцию середины XIX века (дело доходило до потасовок и убийств).  Если авторша «Мечети Парижской Богоматери» уверена, что дни Европы сочтены, то Дёблин в своем романе «Горы моря и гиганты» рисует Европу XXV-XХVII веков, в которой, наоборот, пришельцы растворились в европейской цивилизации, как в ней растворились сотни варварских племен, известных лишь дотошным историкам – ведь образ жизни современного европейца больше схож с римским гражданским правом, чем с обычаями гуннов или даже франков.  Д.Е.Галковский однажды заметил, что привлечение в западные страны трудовых ресурсов из низкоразвитых стран есть часть политики экономического роста в условиях сокращения местных трудовых ресурсов, а конфликты между низовыми сообществами местных и пришлых позволяют изолировать пришлых и не пускают их в европейскую политику.  С этим трудно не согласиться: любой цивилизационный центр прошлого (Вавилон, Карфаген, Афины) неизбежно вовлекал в свою орбиту периферийные племена, но это не приговаривало его автоматически к смерти.  Чаянье неминуемой гибели Запада со времен славянофилов превратилось в навязчивую русскую идею, но на поздний Рим больше смахивает сама Россия со всемогущественной Чечней в роли федерата.

Изоляционизм палеоконсерваторов, разумеется, идет на ура у всех сторонников многополярного мира, в т.ч. в России, поскольку позволяет заменить плохой американский империализм хорошим русским (поэтому палеоконсерваторов привечают в русской патриотической прессе с неподражаемым панибратством великого по отношению к малому: не годишься ты в мировые жандармы, вот русские еще со времен палеолита…)  Однако, к большому негодованию русских империалистов (первая советская энциклопедия, наоборот, считала русский империализм «малохольным» сравнительно с британским или французским), соседи России почему-то предпочитают американский империализм русскому – не иначе по причине врожденной русофобии.

Американский палеоконсерватизм (за исключением считанных авторов в Великобритании, Австралии и Франции) не получил никакого распространения за рубежом.  Пока, во всяком случае.

2.21. Коммунитаризм (1990-е).
Философский коммунитаризм – течение, считающее, что общины, общество формируют каждого отдельного человека, в отличие от капиталистьной и либертарианской философий, рассматривающих общины как объединение личностей.  В частности, коммунитаристы критикуют капиталистьное допущение о том, что индивид может рассматриваться абсолютно автономно от общества, в котором он живёт и которым он воспитан.  Со своей стороны, они выдвинули концепцию индивида, подчёркивающую роль, которую играет общество в формировании ценностей, мыслей и мнений любого индивида.

Идеологический коммунитаризм – изначально основанная на одной из современных интерпретаций философского коммунитаризма радикально-центристская идеология конца XX века, объединяющая моральный консерватизм и левокапиталистьную экономическую политику, стремящаяся к сильному гражданскому обществу, основой которого являются местные сообщества и неправительственные общественные организации, а не отдельные личности.  Не следует смешивать философский коммунитаризм и идеологический коммунитаризм.  Хотя основатели идеологического коммунитаризма придерживались современного философского коммунитаризма, но многие представители современного философского коммунитаризма считали себя в плане идеологии капиталистами (например, Майкл Уолцер или связанный также с новыми левыми Тейлор), в связи с чем иногда внутри коммунитаризма выделяют «капиталистьный коммунитаризм», или левыми (например, Белл), многие придерживались и консервативных взглядов.  Большинство теоретиков философского коммунитаризма, признавая свою общность, сами себя обычно не называют коммунитаристами, особенно после образования идеологического коммунитаризма.  многие современные сторонники идеологического коммунитаризма не разделяют мировоззрение философского коммунитаризма.  Например, сторонник идеологического коммунитаризма Джимбо считает себя адептом антифашистской либертарианской философии Хайека. Хайек действительно был очень близок идеологическому коммунитаризму вследствие его приверженности идеям доступных качественных государственных услуг несмотря на отрицание им плановой экономики и религий, воспитывающих традиционные ценности, вследствие их, по его мнению, анимизма (одухотворенности).  Новые коммунитаристы – радикалы, но не революционеры, и считают, что сообщество уже существует в виде общих социальных практик, культурных традиций и общественного взаимопонимания.  Сообщество не должно строиться заново, оно, скорее, нуждается в защите.

[ladimir]

Видными представителями собственно идеологического коммунитаризма называют также Роберта Беллу и Хиллари Клинтон (таким образом, в 2016 на президентских выборах в США коммунитаризм противостоял правому популизму). Своими единомышленниками коммунитарии называют ведущих политиков разных стран и различной партийной принадлежности: демократов Барака Обаму, Хиллари Клинтон, Б.Клинтона и А.Гора, республиканцев Д.Даренберга и А.Симпсона в США; лейбориста Э.Блэра, консерватора Д.Уиллетса, капиталиста П.Эшдауна в Великобритании; социалиста Ж.Делора во Франции; социал-демократов П.Бургера и П.Майера, христианского демократа К.Биденкопфа, лидеров Партии зеленых Йошку Фишера и Джема Оздемира в Германии.  Общее у вышеупомянутых то, что они уже вне идеологии, поскольку на дворе 2010-е, а не 1910-е.  Политическая технология вытесняет убеждения, а интересы могут пониматься очень по разному.

По мнению Р.Рорти, несмотря на критику капиталистизма, современный философский коммунитаризм – это постмодернистский буржуазный капиталистизм.  Коммунитаристская идея братства может привести к доминированию «Большого брата».  Игнорируя различные нетрадиционные добровольные сообщества, коммунитаристы теоретически легко могут скатиться к подавлению рабочего движения вне профсоюзов, даже антипрофсоюзной деятельности и к подавлению под видом деструктивных и сатанинских сект любых добровольных объединений, отличающихся от традиционных.  Коммунитаристов из левых партий поэтому часто называют «новыми правыми».

2.22. Христианский реконструкционизм (1990-е).
В романе современного французского писателя Бернара Гвербера «Звездная бабочка» (2006) производится типичный социальный эксперимент: 144000 специально отобранных просвещенных, неконфликтных профессионалов отправлены в космическое путешествие к звезде с экзопланетой, пригодной для жизни.  Однако, очень быстро эти идеальные люди начинают убивать (убийство из ревности – что на это скажет Энгельс со своим «Происхождением семьи, частной собственности и государства»?), воровать, бунтовать и дичают немногим меньше, чем пасынки Вселенной Хайнлайна.  Этот очередной провалившийся социальный эксперимент по выведению праведного человечества навевает такую тоску, что хочется перечесть «Фиесту» Хэмингуэя, где герои пьют, изменяют друг другу, бьют морды, но сколько жизнеутверждающего и прекрасного в их «неправедности»!  Почему все проповедники, выставляющие длинный список требований к человеку, только при исполнении которых, божество сделает его своим дитем, либо он сам построит рай на земле, оказываются обыкновенными занудами, далекими от реальной жизни, а золотой ключик достается нарушившему все мыслимые правила поведения Буратино?  Впрочем, в том, что приличные люди вдруг стали преступниками, нет ничего сверхъестественного.  Исторически (даже биологически) человеческие популяции и их отдельные члены существовали в режиме борьбы за существование: не только убивая мамонта и пуская на поток и разграбление вражеский город, но и конкурируя на рынке угля и стали, поступая в университет и отбивая понравившуюся девушку у конкурента.  Можно уничтожить все поводы к этой борьбе, но тогда у нас выйдет не человек, а овощ, обитающий в клинике, либо робот (человеческая цивилизация очень боится замены людей роботами).  Самые разные политические философии приходят к констатации нормальности человеческой конкуренции, даже в самых экстремальных видах, но стараются направить этот «мыслепреступление» в социально полезное русло (например, все религии и философии осуждают убийство, но большинство вполне признает или даже считает геройством убийство на войне).

[ladimir]

Когда около 1990 рухнула коммунистическая система, и наступил обещанный Фукуямой конец истории (эти надежды Фукуяма базировал на, в общем-то, верно предсказанной смерти идеологий в качестве побудительных мотивов к войнам и революциям), борцы идеологических фронтов обнаружили свою ненужность в дивном новом мире потребления, где, перефразируя гашековского Паливица, наливали пиво и консерватору, и большевику, и даже революционному национал-социалисту (см. ниже).  Аллергическая реакция не заставила себя ждать.  Идеологи не только провозгласили, что человек не может жить без идеологической борьбы, но и на личном примере бросились это доказывать.  Ушли идеологические противоречия?  наступила тишь и блажь старого дворика, где мальчишек волнует не то, вступила ли Танька в комсомол, а какие у Таньки бедра под юбкой?  Как бы, не так!  Ведь остаются национальные, религиозные, цивилизационные, гендерные и прочие раздоры.  Радикальная молодежь исламских стран, сидящая без работы и будущего, сменила социалистическое «справедливое разделение награбленного» (см. ниже) на истинную веру, а в США получил распространение христианский реконструкционизм.

До сих пор самые последовательные консерваторы (за исключением оккультистов и мистиков из числа младоконсерваторов и интегральных традиционалистов) все же учитывают тот факт, что мы живем в реальном мире, и он подчиняется физическим и прочим научным законам, а религия сохраняет моральную силу, но и только.  Для капиталистов религия – частное дело человека, и ее непозволительно, как половой член, демонстрировать всему обществу, а тем более пихать в детей.  Простецкие социалисты вообще видят в религии что-то вроде полового извращения богатых господ, чуждого рабочему человеку.  Даже Муссолини выглядит атеистом на фоне возрождения духовности в конце ХХ века.  Но для христианских реконструктивистов это не аргументы.  Они всерьез взялись сделать религию фактором прямого действия в общественно-политической жизни.  Движение христианского реконструкционизма развивалось в 1990-х как стремление ввести в действие (пользуясь спецификой англо-саксонской системы права) библейские нормы в качестве действующих законов в США.  Иногда это течение, включая не только традиционных протестантов, но и часть американских католиков и другие конфессии, именуют доминионизмом.  Разумеется, политическая кампания по превращению библейских текстов в прямой источник законодательных норм (в чем видится сходство христианского реконструкционизма с шариатскими тенденциями в правовых системах исламских стран) сопровождалась пропагандой чудес и прямого боговмешательства в жизнь верующих и политический процесс.  Де Местр и Шатобритан все же не додумались придать молитве, пророчеству и чуду юридическую силу, зато в 1804 году русский мистик скопческого толка Еленский подал Новосильцеву для Александра I докладную записку, в которой предлагал прожект создания при важнейших государственных должностях особых штатских должностей пророков, обязанных молиться и возвещать властям волю святого духа.  Новосильцев отреагировал как безбожник, но сам Александр I вскоре увлекся мистикой.

Наблюдатели отмечали особую роль движения христианских реконструктивистов в двух победах на президентских выборах Джорджа Буша Младшего в 2000 и 2004 годах (в 2000 году кризис финансовых пирамид в ипотечном жилищном строительстве проповедники объявили божьей карой за отказ капиталистьной администрации Клинтона вводить религиозные юридические нормы), но в 2008 заявили о «смерти движения».  Между этими датами в США появилась дюжина мелких партий фундаменталистического типа: Христианская коалиция, Партия американского наследия, Постматериалистическая партия и пр.

[ladimir]

Поскольку развал СССР стал окончательным результатом провала самого радикального прогрессивного эксперимента в ХХ веке (сравнимого с Великой Французской революцией, также неудачной по итогам 1815 года), последовавшая реакция в условиях наступившего конца идеологий приняла религиозно-фундаменталистический характер.  На первых порах во власть активно пытались проникнуть нагловатые протестантские «пророки», но после 2000 года приоритет перешел к православию.  Православный реконструкционизм стал принимать самые дикие и нелепые формы: первой ласточкой стала программа молитв для спасения экипажа затонувшей подводной лодки «Курск» в 2000 году (вопреки ожиданиям верующих, реализация программы не спасла никого).  В современной России СМИ сообщают о связи оккультного Сталина с Вангой, инопланетянами и снежным человеком, высокопоставленные чиновники заявляют о прекращении дождей и засух в результате молебнов, а автору приходилось наблюдать серьезную дискуссию людей с дипломами о высшем образовании насчет качеств освященной РПЦ воды в Ленинградском водоканале.  Почти никто не замечает дикости и нелепости происходящего: публика (включая ученых – самая жалкая профессия в современной России) уважает чувства верующих и поддакивает им, однако, находятся, критики подобного настроя, оскорбляющие чувства верующих своим секулярным снобизмом и высказывающиеся о верующих, как о психически больных людях, поступающих именно так из конъюнктурных соображений, а поэтому не заслуживающих серьезного к себе отношения.  Однако реалии постидеологического мира указывают на всю серьезность религиозного реконструкционизма.  В США христианский реконструкционизм умер в 2008 году, но Россия, как известно, не Америка.

Будущее таких общественных систем более-менее предсказуемо.  В романе «Пасынки Вселенной», точнее в его продолжении в цикле «Детей Мафусаила», Роберт Хайнлайн описывает конец населявших космический корабль, летевший к ближайшей звезде: корабль разгерметизировался, но, поскольку «вера экипажа была крепка», а верили они, что Корабль и есть Вселенная, а за его пределами ничего нет, они погибли, доказав стойкость своей веры (тоже своего рода шахидство).  Никаких предпосылок к естественному возвращению российского этоса в секулярное царство безбожия и разума не просматривается, а любые попытки насильственной перестройки силами извне России будут восприняты как посягательство на российскую особую цивилизацию.  Поскольку идеологическая эра завершена, в постмодернистском мире влияние просвещенских идеологий минимально.  Выхолощенное неудачами ХХ века общество боится революций.  Российской власти, поскольку с 1990-х она перестала быть проводником просвещения, «главным европейцем России», все едино.  Наоборот, гораздо легче управлять человеком, верящим в сакральность властей, чем критически настроенным безбожником.

2.23. Теоконсерватизм (2000-е).
Теоконсерватизм – еще одна меньших масштабов американская религиозно-консервативная идеология (видно, как в постидеологическом информационном мире капиталистьные идеологии превратились в политические технологии, а консерваторы черпают аргументы почти исключительно в религии).  Впервые этот термин упомянут в американском христианском журнале «Новая Республика» в 1996.  Теоконсерваторы выдвинули тезис о невозможности Америки без христианства.  Раньше Америка существовала благодаря свободе, у теоконсерваторов она существует благодаря христианству.  Теоконсерваторы склоняются к социальному консерватизму более других американских политических течений и могут считаться представителями интересов правых получателей вэлфера.

Надо заметить, что количество атеистов и неверующих в США существенно растет еще в 1960-1970-х годах, затем, в 1980-1990-х наблюдается некоторое замедление этого процесса, но после 2000 года он вновь набирает силу.  В 1990 году в США из 175 млн. взрослых атеистов и неверующих – 14,3 млн. (8,2%), в 2014 – 37,4 млн. из 222 млн. (16,8%).

[ladimir]

***

История консерватизма в целом автору напоминает историю русской раскольничьей секты скрытников.  Появившись в конце XVIII века, эти «консерваторы» проповедуют крайний социальный нигилизм, в т.ч. отказ от денег и паспортов (поскольку на них «антихристова печать»).  Однако, старый образец паспорта, который еще недавно был проклятой вещью и гарантированно отправлял его владельца в ад, с появлением нового образца документов тут же теряет всю свою апокалиптическую символику, которая теперь переходит к новому образцу, и даже становится символом сопротивления этому новому (подобную стратегию от скрытников позаимствовали современные православные политические организации типа Народного движения за право жить без ИНН).  Чтобы избежать ненужных теперь ассоциаций, адепт движения должен оруэлловским методом забыть о том, что еще месяц назад антихристова печать была на старом паспорте, насилуя таким образом свои мыслительные способности, и очень обижаться в случае, если кто напомнит борцу с антихристовой печатью, что всего месяц назад он проповедовал нечто иное.  Те «исконные традиции», которые с пеной у рта защищает очередное поколение консерваторов, на проверку оказываются устарелыми капиталистьными новшествами.  А консерваторы напоминают тех полуграмотных бабок, которые почитают восковую куклу, надеясь, что это – истинные мощи святого.  Учитывая, как говорилось выше, достаточно высокий интеллектуальный уровень многих идеологов консерватизма, это слишком большая цена за те эмоционально-душевные удовольствия, которые им предоставляет консерватизм.

Самые утонченные интеллектуалы в консервативном движении не могли затушевать этой посконности и убогости, отягощенных вынужденным оставлением одной позиции за другой.  Но они хотя бы замечали эти свойства консерватизма, искренне стеснялись при этом, как городской интеллигент стесняется неграмотной деревенской бабы, приходящейся ему родственницей, и поэтому консерватизм с характерной для него способностью к реакции и мимикрии (подражанию) старался присвоить свойства и отдельные идеологемы своих идеологических соперников (капиталистизма и социализма).  Это позволяло консерваторам оставаться на плаву, не смотря на самые неблагоприятные обстоятельства, вытекающие из самой сути консервативной идеологии, и роль вечного проигравшего (например, консервативные течения сумели перестроить свою идеологию и политическую практику в эпоху массовых движений и партий нового типа – в то время, как капиталисты во многих странах просто исчезли в качестве значимой политической силы).  К концу идеологической эры (1980-1990-е) консерватизм пришел в союзе с капиталистизмом против общего левого врага и после гибели советского проекта попытался разорваться связь с капиталистизмом, насколько это вообще возможно в такой стране, как США, где возникли все позднеконсервативные идеологии.  Ничего другого, кроме как обратиться к фундаменталистическим разновидностям религиозных верований, не оставалось.  Правое полит-христианство, не смотря на все успехи, победы в США не одержало, но зато было вытеснено на периферию Запада, в т.ч. в Россию.

Иногда, если начать анализировать политологию с позиций социальной психологии, представляется, что разные идеологии рекрутируют в себя представителей разных психотипов, которым близки общеэстетические ценности соответствующих идеологических направлений.  Так, если капиталист представляет собой тип сангвиника, оптимиста, иногда даже циника, то консерватор выглядит затравленным, вечно обиженным, жертвой всех мыслимых мировых заговоров, его сердце истекает кровью (как у Леона Блуа), одним словом, если вы не меланхолик, вам трудно будет в консервативной среде.  И никакого утешения в будущем, в которое консерватор смотрит с опаской и ничего хорошего от него не ждет (если опросить 1500 консерваторов, у них будут самые неблагоприятные прогнозы на будущее).  Впрочем, среди социалистов меланхоликов тоже хоть отбавляй.