Не может быть! Но ведь было! (Курилка Бывалых)

[ортодокс032]

 Не писал бы про эти случаи, но, задел ты меня, Василич. Мысли, мля, у меня такие же, как у тебя.  

Только на счет цветочков не совпадают. Думаю я, что пора автомат то откапывать.

В чудеса никто не верит! Самому, порою, не верится. Но ведь было!

Иной раз жалкую, что не убился тогда - в Садонском ущелье, чтоб не видать нынешних мрака, мрази и грязи.
Удерживает лишь то, что предки наградили крепким здоровьем. Думаю, что неспроста: видимо, что-то полезное я обязан сделать ещё на этом свете.Может, стевию вырастить, или - лофант/медонос

    Удивительные, просто фантастические случаи, бывали и у меня.
После третьего курса речного училища проходил производственную практику на Вычегде,  в Коми АССР.
    На буксировке земснаряда, (ранней весной, лед только что сошел, разлив на километры от фарватера, деревни на десятки километров друг от друга), командир послал просмолить шлюпку, которая стояла на понтоне рефулера. Взял лампу паяльную, битума в ведро наколол, пошел. Ветерок резкий, северный, да еще на буксировке – тулупчик одел, бараний.
   Примус, долбаный, разкочегарил, смолу в ведре разогрел, в шлюпку перебрался. Веревочной кистью мажу щели, огнем шишки разгоняю. Сверху солнышко пригревает, снизу лампа жаром жужжит – хорошо.
    Вскрикнул под водой.  Куда лампа полетела, куда ведро. Рефулер перед глазами несется вверх по течению, я значит, вниз, соответственно.
   Рванулся вперед, как щука к карасю, тянусь рукой к цепи страховочной, между понтонами натянутой, чтобы шаровое соединение трубопровода не поломать, нет её, цепи то. И на другой понтонной паре тоже нет. А понтоны шуршат об воду, буксир на повороте в сторону их заворачивает.
    Длинен рефулер в не сложенном положении, метров до трехсот доходит, да и в сложенном, походном, всего лишь в два раза короче, да тащит его буксир, сучье отродье, в сторону. Может  была цепь спасительная на следующей паре, да только руке уж не дотянуться, коротка да тяжела стала.
Тулупчик, спасавший в первые секунды, пока сухой был, намокнув корсетом свинцовым к телу прижался, не вздохнуть. Гады, матросские, крепенько зашнурованы, не спихнешь их вдруг, с ноженьки не послушной.  
    Меандры на русле Вычегодском знатные;  по речке - полсотни верст, посуху – пяти не наберется, вот и тянет в обход их буксирчик - колёсник,  плотоводный, только плицы, шустро так, по воде щелкают. Масленщик закопченный меж шатунов трехметровых, как черт в преисподней суетится, не встанет поршень поперек цилиндра, не заклинит его, маслом сверх меры облит, не сбросит хода калоша паровая, от царских еще времен, оставшаяся.   Дым черный стелется, не жалеют мазута машинисты, хреновы. Жмет колёсник, против половодья весеннего, бурного, против течения на меандре, свального. Он - вверх, я - вниз. Может и небольшая скорость, конечно, всего  километров тридцать в час, именно с ней соломинка моя спасительная,  кишка железная, на поплавочках ржавых, в сторону жизнь мою оттаскивает.
  - Не уходи! Сука! Мне девятнадцати нет еще!  

[ортодокс032]

Нет, не слышат, да и не на разум в рубке вахтенным, что практикантик, молоденький, сезон купальный не во время открыл. На буксировке работает тот, кто буксирует, их забота хвосты заводить. Плавучую судоходную обстановку  рано еще ставить, вода высокая, и, если примерно, плюс – минус полста метров створов береговых держаться, да вперед смотреть зорко, неприятностей, вроде отмелей, можно избежать. Вот и смотрят все вперед, назад не кому, да и не к чему – морда пролезла, задницу протащим.
   На корыте же, землеройном, в такие часы и дни можно вообще расслабиться. 
    Справа стремительно, прямо над виском, черная тень.     
    Инстинктивно, совершенно неосознанно, выкинул вверх  руку, будто 
от удара защитился. И, зацепилась она, родная, так зацепилась, аж кости хрустнули. Дернула ввысь, на корпус из пучины выкинула, сила невиданная, и вторая рука рядом, инерцией бешенной брошенная, как прикипела к борту лодки, по халатности оставленной, лишь на конце швартовом, к лебедочной площадке рефулера принайтовленном. И еще толчок, уже мягче, как в детстве на коня перед девчонками хвастаясь, запрыгивал. Только тогда сам прыгал, сейчас же вышвырнула, как выплюнула с кашлем кусок, не в то горло попавший, реченька северная, не один погост ГУЛАГовский омывающая, к смертям безвременным привыкшая, вроде как пресытившись. Или побрезговав? 
   Лежу на дне лодки,  солнце в глаза, ветра, за бортами, не чую, хорошо.
   Не помню, как конец причальный выбирал, лодку к площадке подтаскивая. Прыгает казанка дюралевая  на ряби водяной, крупной от ветра порывистого, беляшами скачущей. Хреново с носа её узкого, на понтон округлый, в мокрых гадах матросских, скакать. Ну да перескочил, слава Богу.
    Страх учуял, когда осознал, что лодчонка дюралевая, от силы килограмм на пятьдесят тянущая, в висок меня чуть не приголубила. Вот тогда б, всё, не скакал бы больше.
   
     Иду по рефулеру. Навстречу командир:
- Просмолил? А чё шлюпка на боку с понтона свисает? Мокрый чё? Волна?

    Не поверил, что вывалился я за борт. За лампу и ведро вычли с зарплаты.


      До этого случая тонул ещё два раза. Но те случаи, какие то не взаправдашние, бытовые. В пять лет вывалился с лодки, у взрослых на глазах, за шкирку матушка поймала. Да лет в десять, так намырялся на Волге, что выплыть мочи не хватило, Санька Сивов, покойник уже, Царствие Небесное, под руку поддержал. Он ростом выше меня был, на дне стоял.


   Еще одну сказочку расскажу, кому слушать не надоело, завтра, потому, как рука стучать устала, а глаз замылился.
Зацепило, мля, пердуна старого, понесло, язык поганый развязался, бормотухой вражьей, смазанный.

    Не люблю я те времена вспоминать, и про меж собой, мы, шурави, на эти темы редко толкуем, может от того, что не жиды, про подвиги, которых в мирное время быть не могло, может оттого, что сентиментальны и слезка близко, а  плакать при бачах, западло. 

Ну, будя, будя… Завтра… Завтра…

[бездельник]

Прав на все 100 особенно в конце и я не буду вспоминать.

[ортодокс032]

Прав на все 100 особенно в конце и я не буду вспоминать.

     Завтрашнюю сказку изложу в нормальном виде, ведь она будет не про подвиги в войне, которую не признают капиталисты, а совсем про другое )< Бача?

[Дед Пихто]

Мда... Ну что ж, подождем продолжения.   Ортодокс, а как же крософки Адидас? Знаменитые "три полоски" Масскофского пошива? В первой чешской, под стельку каждой кросвки (на два размера больше) засовывали 2-3 стельки от солдатского кирзача. На счет цинка от патронов, ну ясен пень это обычная железяка, оцинкованная как ведро а сверху зеленой эмалью крашеная. Боеприпасы и вправду все очень красивые, эт точно, как елочные игрушки или леденцы сосательные. В минах - латуневая гильза 12 охотничего калибра, только она немного короче, это лишь вышебной, пороховой заряд, он только выплевывает из ствола, а метрах в 2-3 от среза, начинает работать маршевый двигатель и снимается предохранитель (переплавляется полоска из какого то мягкого сплава и взрыватель инерционный - массивный шарик или целиндрик освобождается метрах в 5-8 от места выстрела мина становится по настоящему боевой). Мина она ведь не пушечный снаряд, она не за счет выстрела летит, она сама на активном участке разгоняется. На счет РГД и Ф-1 в воде - наверное тоже обьяснимо. У Ф-1 70 грамм тротила но в чугунном корпусе, у РГД - 120 в довольно мягком, стальном. На суше рвутся примерно одинаково, а под водой толщина и материал корпуса особого значения не имеют, важно лишь количество ВВ. 29 патронов - это уже закон, это уже христоматийность. И к 5.45 патронам это относится так же как и к АКМовским. Связанные изолентой магазины, и в 95 в Моздоке иначе как пижонством не называли. Кинематограф сделал свое дело. Какой рашенский боевик не посмотришь, везде вояки с перемотаными магазинами бегают. А из сухпая, мне всегда (и до сих пор) нравилась перловка (как ни странно) с говядиной. И сейчас такую кашу в магазинах покупаю, правда она уже кака то не така, не оборонпромовская. А еще класная вещь - свинной паштет в плоских банках, а если еще и на хлебушек свежий... А сверху там - дражжалочка заливная... Ну, разумеется не на 50 градусах.

[Дед Пихто]

Гильза ни куда не девается, она летит вместе с миной, она там закреплена. У подствольников ведь тоже хоть и есть гильза, но летит она вместе с гранатой. А импульс от вышебного заряда и тяга от горящего топлива идут через маленькие дырочки. В хвосте мины их насверлено штук до 26. Они под углом вниз и вбок (не знаю, понятно ли выразился). За счет такого направления вектора тяги, мина и преобретает вращение (ствол миномета ведь гладкий, не нарезной). Газы попадают на загнутые стабилизаторы и еще сильнее раскручивают мину. Это, типа, два в одном - и тяговый двигатель и газовая турбина, приводящая во вращение гироскоп (сам корпус мины), что обеспечивает устойчивость в полете. Собственно и весьма своеобразный минный вой возникает от вращения этой самой "крыльчатки", ну это и так в принципе понятно. Не знаю какие там патроны "самовары" привязывали к стабилизатору, но вот вокруг этой... как бы назвать то... двигательной втулки (трубки, ну хрен знает, как то ведь она правильно называется, блин, - двигательный отсек) с отверстиями, могут приматывать (не проволокой! бичевкой или шпагатом, или обычными нитками.) дополнительные пороховые заряды. Это такие белые, ну типа мешочки, внутри нарезанные макаронины артиллерийского пирокселина). На этих "мешочках" напечатан их вес в граммах. Это делается для повышения дальности стартового "плевка" и соответсвенно всего полета. Но подобное применяется на минометах большого калибра. Их уж на прицепах возят, на себе пехота их не таскает. Да и боеприпас там не меньше кило 20-25 весит.
Некогда сейчас пока, в понедельник поболтаем. Продолжайте ваши мемуары, что бы не "глючело".

[ортодокс032]

Вот он, иноходец, но не мой. Мой, серый в яблоко, в Раю, наверное. Должен и у лошадей Рай свой быть.

[Ilja72]

Люди 

Неуемная псина какая.

Кто те придурку сказал, что ты человек? Плюнь и забудь

[ортодокс032]

Рефлексия.

1980 июнь от Р.Х. 1/731 х 3.


Рефлексия (от лат. reflexio — обращение назад) — процесс самопознания субъектом внутренних психических актов и состояний. Понятие рефлексия возникло в философии и означало процесс размышления индивида о происходящем в его собственном сознании. Р. Декарт отождествлял рефлексию со способностью индивида сосредоточиться на содержании своих мыслей, абстрагировавшись от всего внешнего, телесного. Дж. Локк разделил ощущение и рефлексию, трактуя последнюю как особый источник знания (внутренний опыт в отличие от внешнего, основанного на свидетельствах органов чувств).

 Дочь, старшая, первые несколько страниц прочитав:

- Пап, ты чё сказку пишешь? По-детски как-то.

- Так ведь, дочь, не получается без сказки. Война то не объявлена, не признана.
Но хоть вступление, после ее вопроса нашел.

   Потому и сказочка, Мария. Только в сказочке ефрейтор, не сержант даже
младший, дивизией управляет, со всеми ее солдатами, офицерами, со всей
мощью ее огневой, с танками, бронетранспортерами, артиллерией,
минометами. С приданными дивизии той вертолетными звеньями, градами и
ракетами. Оружия личного не счесть. И все это, пусть ненадолго, минут на
десять, Гвардии ефрейтору подчинилось. Не по самоволию он дивизией командовал, не обманом власть принял, по приказу комдива! В руке его солдатской тысячи жизней оказались, и свои и чужие, ошибись ефрейтор, на самую толику, беды не избежать, так ведь не ошибся. Живы братки, с командирами остались, а ефрейтор по башке получил. Ну, не чудеса это? Не сказочка?
    Как верхушка командиров дивизионных, в годах дядьки все, с опытом,
доки в деле военном, ниже полковника звания не имеющие, рот открывши на ефрейтора смотрят, действий его, единственно разумных, ожидая. А ефрейтору чуть за двадцать перевалило, на военного он только год, как учится. Ну, скажи, Мария, это не чудеса, не благодать Божья?
  Не здесь и не сейчас, расскажу об этом.

 В.И. Даль. Сказка о Иване Молодом сержанте Удалой голове, без роду, без племени, спроста без прозвища.

   Cказка из похождений слагается, присказками красуется, небылицами
минувшими отзывается, за былями буднишними не гоняется; а кто сказку мою слушать собирается, тот пусть на русские поговорки не прогневается,
языка доморощенного не пугается; А кому сказка моя < …> про Ивана Молодого Сержанта, Удалую Голову, спроста без прозвища, без роду, без племени, <…>, не по нутру, не по нраву – тот садись за грамоты французские, переплеты сафьяновые, листы золотообрезные, читай бредни высокоумные! Счастливый путь ему на ахинеи, на баклуши заморские, не видать ему стороны затейливой, как ушей своих; не видать и Дадона Золотого Кошеля, ни чудес неимоверных, Иваном Молодым Сержантом созидаемых!
<…> милость царская подвела его под зависть вельмож и бояр
придворных, и пришли они в полном облачении своем к царю и, приняв
слово, стали такую речь говорить: «За что, государь, изволишь жаловать
Ивана Молодого Сержанта милостями почестями своими царскими, осыпать
благоволениями многократными наравне с твоими полководцами? Мы, не в
похвальбу сказано, не в урок помянуто, мы, кажется, для тебя большего
стоим; собираем с крестьян подати оброки хорошие, живем не по холопьи,
хлебом солью, пивом медом угощаем и чествуем всякого, носим на себе чины и звания генеральские, которые на свете ценятся выше чина капральского».

Как в воду Владимир Иванович смотрел.

Но это совсем не сказка. Рефлексия.
1980 июнь от Р.Х. Сутки.     
 Есть утверждение, что Доля наша свыше предопределена. Что сценарий ее  по минутам разбит, что повороты ее и превратности в Книге Судеб прописаны и никаким изменениям не подлежат. Но, при всем при том, Творец, выбор Судьбы, за человеком оставляет.
   Стоит витязь на распутье трех дорог, читает надпись, с детства всем известную, на камне высеченную:
- Налево пойдешь – найдешь славу и богатство.
- Направо – коня потеряешь.
- Прямо – сам пропадешь.
     И здесь, у камня, придорожного, вовсе не тупик. Зачем идти куда то, если можно назад повернуть? Всемилостив Отче наш. Все пути дороги для пилигрима открыл. На все четыре стороны. Нюансов, сверх тех направлений,  тысячи. Выбирай.   Но, «уж, коль взялся за гуж, не говори, что не дюж». Неси Крест свой с упорством. Неси, до следующей  развилки, до следующего камня придорожного, вехи поворотной. Их много на пути жизненном.
      Фатальностью Рок над нами довлеет, но  Господь никого Любовью Своей не оставляет, всегда попущение, слабинку дает, по силам испытания предлагая.
    

[ортодокс032]

 Сегодня, в канун вывода Советских Войск из Германии, со щедростью, только Ему доступной, воткнул Творец веху поворотную на пути моем, жизненном.
- Выбирай судьбу свою, дальнейшую!
  Лукавый тут, как тут, близ крутится, в решение моё нюансы подбрасывает.
- Ти, зэмляк, панимаищь, с каким чилавэком, тэбэ битса пиридстаит? – обнял меня Лукавый, лапой волосатой за плечи: - Чимпэон висеву Кавказу па барбэ. Балшой чилавэк. Ему нада вииграт, он дамой ыдот. Дэнэг хочищь? Водки? Жэнщину, мэдысэстру?
- Кинжаль ему, Джохар, пад рэбро, - стая бабуинов, в сторонке, ржет.
- Нэ нада, он карощий чувак, панимает висо, пускай иво Аслан на рынге убиёт, как барана, всэм будэт вэсэла. Пиравда, зэмляк?
 Гы – гы - гы!
  Ветром ледяным, от халата махрового, обдало. Гордо чемпион сквозь толпу одноверцев, расступившуюся восхищенно, проследовал, на барана жертвенного,  не взглянув. На спине вышивка ручной работы; - орел над снежной вершиной парит.
  Все кладовщики дивизионные, каптерщики, повара, хлеборезы, маслоразделители и сахаросчитатели, заправщики и остальные все, кто с гор за солью спустился, да в Армию попал, и земляки их бесчисленные, на экипировку чемпиону сбрасывались. Гордость джигитов, за земляка, переполняет.
  Сбросил халат дорогой, на руки услужливые, канаты одним махом перескочив, клешню мохнатую, ниже колена висящую, вверх жестом победным, вскинул. Зашлась в экстазе толпа.
  Ринг в центре зала спортивного, канаты бинтами медицинскими, для белизны обмотаны. Настилу даже брезентового нет, не говоря про подложку войлочную. Голый пол, с разметкой баскетбольной. Скамьи длинные, деревянные, из столовой солдатской, вокруг ристалища стоят. В первых рядах - чины высокие, с женами, дочерьми и другими дамами. Подальше – офицеры младшие, прапорщики, сверчки. Сзади, вокруг и на галёрке – толпа, гыргающая не по-нашему. Правдами – неправдами, собралась толпа увидеть, как чемпион Кавказа, свинью русскую, убивать будет.
   В углу красном, кумир их, в трусах атласных, маечке шелковой, боксёрках высоких, наканифоленных, чтобы по полу не скользили, подушку угловую, ударами кулаков пудовых, в перчатках боевых, жестких, легоньких, махоньких, сокрушает. Трясется ринг от ударов, силы неимоверной, канаты порваться грозят. Беснуется толпа, ревет, визжит, свистит, сама себя заводит, кровь близкую, расправу скорую, неминуемую, предвкушая.
  Тычут пальцы грязные, с ногтями обгрызенными, на дурачка в трусах сатиновых, майке линялой, в полукедах с чужой ноги, в перчатках как шарики первомайские надутых, тренировочных, мягоньких, вреда причинить и младенцу не могущих, в противоположенном от чемпионского углу, мнущемуся.
  Гы – гы – гы! Ха – ха – ха!
  Гонг. Рефери, судья на ринге, чуть в сторону отпрыгнуть успел. Бросился вепрь дикий вперед. Будто вентилятор огромный, промышленный, заработал. Слева – справа, сверху - снизу, спереди – сзади, оплеухи летят. Предплечья в кровь, шнуровкой перчаточной изодраны, шкура ошметками с меня свисает. Рефери, вроде как не замечает, ударов перчаткой открытой, правилами запрещенных.
  Как мешок тренировочный, на тросе висящий, по рингу меня, абрек дикий, кругами раскачивает, гоняет.  На миг послабления не даёт.
     В защиту глухую, уйдя, удачу свою зорко караулю, удары его исступленные, на злость неправедную и силу неистовую, разлагаю, могущество их умеряя. Толкал он меня, толкал, да и уронил на пол, в воду, что исподтишка, коварно, секунданты его, под ноги мне плеснули.  
    «Не видит» рефери каверзы подлой. Судьи боковые - очки победные, считать не успевают, по сторонам смотреть некогда им.
  Брякнулся оземь я, трусы сатиновые треснули, гениталии на пол вывалив. Ржет публика, за животы от смеха хватается, истерикой исходит. Жены офицерские, взгляды, потупив, глаза в сторону отводят, дамы свободные от семейных уз, в ладошку хихикают, дочки чинов больших пятнами пунцовыми покрылись. С мест джигиты повыскакивали, - свист, крики, улюлюканье!
- Убэй его, Аслан! Убэй его!! Убэй!!! Убэй, убэй…, - уж даже не орут глотки, осипшие, хрипят, злобу нечеловеческую, ненависть лютую, исторгая.
    Жизнь мою забрать, требует орда шалая. Не понимают, что на сокровенное посягнули, привилегию Творца,  Промысел Его - «Быть или не быть», на себя приняв.
   С полу, как Ванька-встанька, вскочил, перчатки о майку вытираю – так положено, после падения. Стойку бойцовскую принял; - готов, по правилам боксерским, поединок продолжить!
- Три. Четыре, - Рефери считает, в глаза мне не смотрит. Хотя обязан, в глаза смотреть, он тут для этого и определен!
- В глаза смотри, сука, купленная, не было удара!
  Не смотрит и не слушает: - Восемь. Де….
  

[ортодокс032]

   Гонг опередил, закончить сделку бесчестную не дал.
   По углам, противоположенным, на табуреточки, расселись.
  - Ас – лан! Ас – лан!! Ас – лан!!! – зал скандирует. Вокруг угла, чемпионского, почитателей, восторженных куча, полотенцами машут, речи хвалебные кричат, с победой неизбежной, поздравляют. Кунаки, особо расторопные, ставки принимают; - на какой секунде, Аслан, собаку неверную, завалит.
   Секундант, бывший первые полгода командиром нашего отделения, а сейчас старшина – сверхсрочник, лицо, грудь, шею мои протёр, полотенцем мокрым. Резинку трусов, и без того рваных, оттянул, полотенцем, кистью вертя, тело мое, охлаждает.
 - Слышь, Василий, ты только полотенце на ринг не брось.
 - Умереть решил, коль скоро гоблин защиту пробьёт? Ну-ну: - в усы хмыкнул.
  Не успел гонг утихнуть, начало следующего раунда, возвестив, а рефери до конца команду выкрикнуть, «вентилятор» голову набычив, на меня шагает. Свистят перчатки, воздух, рассекая, крики с трибун глуша.
  Левой рукой, чуть лишь, под нос, бочком перчатки, аккуратно поддев, голову приподнял, в глаза от ярости безумные, заглянул. Бросил прямой с правой, в разрез наметившийся.
 - Как посмел?: -  Удивились глаза на миг, в происходящее не веря, зрачки чёрные, по роговице расплескав, да и померкли, поволокой затянувшись в Нирвану, где не бытия ни времени нет, ушли.
   В угол белый, нейтральный, отправился. Дамочке, отдельно сидящей, свободной, может даже мэдысэстрэ, подмигнул беззаботно, будто не произошло ничего.
     Долго в тишине зала курдюк лохматый, костями набитый, падает. Сначала колени об пол звякнули, эхом отозвавшись. Потом локти и кулаки, в перчаточках боевых, по очереди приземлились. Голова скакнула, как мячик баскетбольный, шея укатиться ей помешала. Нос, пол ободрав, точку в поединке, слизью зеленой, поставил.
  Оглянулся рефери в зал, виновато, медленно отсчет вести начал, случившееся  кляня.  Считай, считай, Иуда, не торопись, до конца раунда чуть меньше трёх минут осталось. Считать тебе – не пересчитать.
  Конца счета, не дождавшись, встал со скамьи передней, генерал-лейтенант, седой: - Браво, солдат! И захлопал в ладоши, не громко. Ритм аплодисментов, генеральских, офицеры, тоже с мест поднявшиеся, подхватили: - Браво, солдат! 
   Сущности, крови моей жаждущие, уж не визжат в экстазе, в кучку жалкую сбившиеся, притихли, побледнели. А могли бы, и поддержать генерала, как никак – земляк их и одноверец.
  - Ты, Игорёк, на врага не злись, душу не мятежь. Мастерство, бойцовское, не в  майке шёлковой, не в трусах атласных и даже не в силе прячется. В выдержке и знание, Творцом детям своим, дарованном: - тренер, мой, первый, Алексей Фёдорович, великого Валерия Владимировича Попенченко сподвижник, сквозь годы учит: - Удар, от скорости кулака, правильно поставленного, зависит, лишь на излёте достигается. Излёт от тверди земной, через большой палец толчковой ноги, в неё упёршегося, зарождается, сквозь всё тело волной, ускоряющейся,  проходит. Кулак лишь завершает его, как кончик бича, пастушьего, звуковой барьер, переходя, деревья с руку толщиной крушит. Чем тоньше кончик, невесомей, тем он хлёстче, тем страшнее удар. Волос обычный, на конце плети, правильно рассчитанной, может прут стальной перебить, а чугун пылью осыпать. Если же скорость его, тройную скорость звука преодолеет, человека, в любую точку на теле попав, убьет. А силён ли мальчонка - пастух, плетью щёлкнувший?
    Вот я и щелкнул чемпиона плетью той. Без злобы щёлкнул, лишь место его, указав.

[ортодокс032]

Доброго здоровья, учителю моему, политикой грязной, из большого спорта выкинутого. Не опустился, не спился, в бандиты не пошел; - пацанов дворовых, искусству боя кулачного, бескорыстно обучая.    
- Ну, прощай, солдат. Благодарю за службу, - улыбается, а голос дрожит, у взводного: - Слава и богатство тебя ждут. Хоть и при погонах, но воля вольная светит. В сборную команду Группы Советских Войск в Германии, предстоит тебе отправиться. Не многие чести такой добиваются.
- Это приказ, командир?
- Нет, приглашение.
- Да пошли они все нафуль, с их предложениями. Если рота меня не гонит, я остаюсь.

    Долго в тот день шли. Но спокойно. Без перестрелок, без развлечений,
без адреналина. Оттого, наверное, и долго, с самого рассвета и до самого
заката, до сумерек, которых здесь практически нет. Вот было светло, еще
пять минут назад, и вот уже ночь. Не наша ночь, когда приходит
отдохновение от жары. Здесь жара сменяется не прохладой – холодом.
    Небо тоже не наше, звезд не меряно. Чужие звезды, нам не светят. И
луна, если светит, тоже лишь для видимости, фикции, отвода глаз, мол,
меня видно и достаточно.
   Лежать за дувалом, в тенечке – одно, пешкодралом по горам, при
50-градусной жаре, впрочем, кто ее мерил, – совсем другое. Ну, может,
не совсем лежать, отстреливаться, к примеру, или рвануть резко в атаку.
Или просто шмон, зачистку по культурному выражаясь, провести в кишлаке,
на предмет наличия оружия, потому, как ночью оттуда шмаляли. Все же
развлечение, какое то. Служба то быстрее идет, когда спишь в тенечке,
или развлекаешься. Это намного веселее, менее утомительно и
быстротечно, в силу своей опасной головокружительной увлекательности,
чем по солнцепеку маршировать. Маршировать, это я загнул, конечно.
Топать в колонну по одному.

   Можно подорваться на растяжке, получить пулю с бура. Интересный
артефакт, с 1800 какого то года. Можно и с АКМа, но с бура романтичнее.
Патроны у него трехлинейные - 7,62 мм, от пулемета должны подходить,
пуля, почему-то белого цвета, как потускневший, некогда полированный
алюминий, или польское серебро. Именно польское, не русское, без
чернения. Фильм на гражданке смотрел – «Серебряная пуля», назывался, вот
такие же.
       Оружие в той стране любят и его здесь множество превеликое, от
тех же буров, с пищалями и максимами, до УЗИ и прочей импортной хрени.
Про холодное – сабли, шашки, палаши, кинжалы, стилеты, на востоке без
стилета нельзя, и т.д., молчу - отдельная песня. Про нагайки, булавы,
дубинки, пики, топоры и дротики – тоже не здесь.
       Надежней нашего калаша, нет ничего, может сейчас и придумали что,
но тогда не было. 7.62 вроде как солиднее, рельс железнодорожный
прошивает, говорят, не знаю, не пробовал, нет здесь дорог железных. Да и
74-е у нас, у меня, с литерой «Н», единственный в батальоне. Пуля 5.45,
со смещенным центром тяжести.
      Хорошо, наверное, просто гулять по горам, особенно вдоль горной
речки, ледяной, в кроссовочках, с зонтиком от солнца, с транзистором.
Купаться в ней просто бесподобно, не арык тухлый, с водой вареной.
Божественно купаться. Влетаешь, распаренный, как после русской бани,
у-у-х-х. Благодать, да и только. Мороз по телу иголочками. Где речка
образует заводь, или лощину плесовую, можно рыбу половить, что за рыба
не знаю, похожа на красноперку, нашу, волжскую.
   Ловим, ясен пень с плавающего бронетранспортера, лодок то нет, удочек
тоже. Снасти наши особые и надежные, но не стандартные. С ящика РГД, 20
штук, всплывает 5-6 рыбин, с ладонь величиной, точнее, что поймать
успеем, пока течением не снесло. БТР не лодка, неуклюжий, как слон, да и
сачка нет, руками – граблями, не ухватишь сразу, скользкая она, рыба то.
С Ф-1 меньше всплывает, потому как взрыв, почему-то тише, хотя не в
пример благородней, без черного дыма.
     Ушицу сварганить, без проблем, за полчаса можно, в котелке
солдатском, или жестянке цинковой, от патронов. Почему называют цинковой
– не знаю, обычная жестянка кровельная, из черного железа, бывшая до
обжига в костре, цвета хаки. Навару чуть, но дух – ум отъешь, как у того супа, «что в кастрюльке из Парижу приехал». Но, счастье такое было за всю службу раза 2-3.
   Гулять в горах возможно и хорошо. Идти по горам ратной колонной,
точнее цепочкой по одному, с полной выкладкой и дополнительной
нагрузкой - тяжкий труд.
     По истечении нескольких месяцев нашего здесь пребывания,
обмундирование, положенное в средней полосе, заменили на мабуту – форму
южной группы войск. Ну, пилотки там, кители со штанами – шут с ними,
маскхалаты на пустынные и горные – тоже нормально, даже хорошо, но
сапоги!
  

[ортодокс032]

   С апоги наши, яловые, привычные, по ноге приношенные с германских еще
времен. Сапоги, лучшая солдатская обувка всех времен и народов. Сапоги,
прошедшие не одну сотню верст, в том числе и по этой земле, – заменить ботинками? Да хоть бы и горнопехотными? Да на хрен они сдались? С носками х/б идиотскими, которые рвутся и сползают, которые мокнут и не сушатся! Вы что, белены объелись, отцы командиры? Это вы, родимые, автобат с санбатом смешите, а не третью роту разведбата – глубинку, для людей знающих. Менять приношенную обувь перед выходом на операцию – нарушение Боевого Устава, кровью писанного. Бучу подняли немалую, да не одни, а с ротным и взводными, их тоже переобуться заставили. Да ни хрена не доказали. Лишь воздух потрясли.
     Приехать должен был начальник большой чего-то там, торжественное
построение ему, козлу штабному, нужно было, и чтобы по форме южной
группы войск! Сапоги у нас силой забрали (правда, перед дембелем
вернули, я в них и домой пришел), но портяночки то остались!
  Портяночки то вот они, спасительницы солдатские! Влагу мерзкую, с ноги
текущую, бережно они в себя принимают, а перемотаешь их, сами и
высушатся на голени, и отгладятся, и опять их сухим местом вниз,
ноженьку от мозолей беречь! В том и сила солдата русского, нога в
сухости и уюте у него находится! Не страшны такой ноге ни холод, ни
жара.
    Нет. Принципиально, против ботинок никто не протестовал, но их как
минимум пару недель обкатывать надо, да и носочки к ним шерстяные
полагаются, а не х/б, это мы, глубинка, туго знаем! А тут сразу с
парада на войну, да в новых гадах, да в х/б носочках, вроде как на
прогулку в детском садике.
   Третья рота на параде шла четко, как на картинке, как доблестные
бойцы РККА на Антанту. Понятно, что гады новые, на размер больше, чем
под носок положено, на портяночках хоть и линялых, но чистеньких, как
влитые сидели.
    Под инцидент этот сумел ротный с высокого начальства выбить пехотную
амуницию. У разведки ремни кожаные, мягкие, под таскание грузов пудовых
не рассчитанные, трубочкой на поясе скатываются. Упряжь, же пехотная, в
самый раз. Жесткая брезентуха с плечевыми, перекрестными на спине, ремнями, дает возможность перераспределения тяжести и более слабой затяжки поясного ремня. Все дышать легче солдату.
  Сама по себе полная выкладка особо не напрягает – привыкли, но в
нагрузку приходится переть две 120 миллиметровых мины для самоваров –
позывной минометчиков. Они гвардейские станковые минометы на себе
волокут, мы мины. Каждая весит килограмма полтора - два, похожи на
авиабомбы, или на матрешку русскую - кому как глянется, со
стабилизатором, зелененькие, как молодые шишки с елки. Внутри стабилизатора патрон 12-го калибра, от ружья охотничего, может и не от него, может и не 12-го калибра, но похож. Мощь оказывается в этом патроне дикая, он же, мля, не 30 граммов дроби плюет на сто метров, а два кило хреначит на несколько сот. Бросают мины капсюлем вниз в минометную трубу, патрон, на шип, наткнувшись, срабатывает, свечой её в небо толкая.
Летит до положенной ей в небе отметки, замирает, переворачивается не
спеша, и вниз, к родной матушке-земле, за своей смертью, а повезет, так
и за еще чьей нибудь жизнью. Лишь через много-много лет подсказал мне
один дедок, что охотничьим патроном мина лишь из ствола выбрасывается, а
летит за счет, можно сказать «маршевого двигателя» - горючей смеси, что
в ней находится, патрон лишь её воспламеняет.
     Смотреть на ее полет жутковато и завораживающе, не понимаешь, где
приземлиться должна. Умом знаешь, что не ошибся самовар с наводкой,
нутром же чуешь, сейчас на голову тебе упадет. Летит эта стерва,
покачиваясь, вроде танцует и свистом сама себе акомпонирует. Негромкий
свист, но напрягает. Понятно, что не одна летит, с подружками, вроде на
балу, все вальсируют и напевают. И друг на дружку любуются. Бомба
авиационная с воем летит - эти с ласковой песенкой, посвистом иволгиным,
вроде как приласкать тебя хотят.
      Вообще все боеприпасы, когда новые, только из ящика, имеют вид
новогодних игрушек. Где только краски такие яркие берут. Краски
флуоресцентные, светятся, переливаются, жаль, что тот, кому такая
игрушка достанется, красоты ее не увидит. Это потом они, после того, как
проваляются без дела в противогазном подсумке в россыпи день-другой,
приобретают блеклый вид.
Противогазы носили с собой первые недели пребывания в этих краях. Потом
плюнули, какие тут на фиг газы, хотя шел треп, что в Кандагаре духи в
ущелье кого-то заморили ипритиком. Приспособили подсумки под россыпь
патронную, сигареты, спички и всякую мелочь, житейскую, как у девчонок
радикюли. Россыпи 5,45, не менее пятисот штук быть положено. В пачечках
аккуратненьких, бумажных – по 20, только бумага сразу разворачивается,
потому, как не склеена, да и хреновая для войны бумага, самокрутку не
скрутишь, по нужде – не сходишь.
  

[ортодокс032]

Взводный, покойничек, Царствие Небесное, пачки «при загрузке» лично
пересчитывал. Возьмешь меньше – получишь втык. Россыпь, сверх 4-5
полных магазинов, по 30 штук в каждом. Магазинов, в зависимости от
подсумка, на 3 или 4 кармашка, плюс один на автомате. Одно время
сдвоенные магазины, скрученные изолентой между собой, носили на
автомате, потом в роте мода такая ушла. Глупая мода. Его и одинарный то
 не сразу вставишь, а двойной можно всю оставшуюся до смерти жизнь совать.  Пацаны в третьей роте взрослеют раньше других.
      Позднее, когда горя хлебнули, стали набивать по 29.Пыль мелкая
глиняная, которой здесь не меряно, даже трава ей воняет, набивается в
магазин, и он, гад, работать отказывается, пока не хряпнешь им по камню,
или через коленку. С двадцатью девятью маслятами получается надежнее,
при тридцати тесновато им в обойме, двигаются неохотно, пружина
толкающая, угол критический переходит, тяжело ей из этого сгиба выйти,
пылью припорошенной. Вроде как руку ей, болезной, на сгибе лишков
заломили, вроде как устает, не осиливает. Да и то, ясно, железо оно и
есть железо, хоть и каленое – устает, не солдат русский, что б без
роздыху вкалывать, труд свой ратный работать.
    Узнать, конечно, можно, дошел до патронника масленок, или застрял,
но, зачастую поздно. Хряпать по камню надо аккуратно, железный, или
алюминиевый, облегченный, магазины, могут погнуться, получишь ту же
проблему с заеданием, пластмассовый не мудрено вовсе разбить, точнее он треснет, но не прогнется, стенок не заузит, на раз стрельнуть хватит, потом только  выкинуть остается.
     Бывает юбку у патрона рвет затвором, но то у конкретных дураков,
оружие чистить надо, патронник с затвором особенно. Чистить самому,
лично. Это в Союзе сынок на моем автомате тренироваться будет, или я на
дедушкином, здесь и сынок и дедок чистят сами упорно и по всем правилам,
во всех щелочках – закоулочках. И офицеры сами чистят. Пружину магазинную чуть ли не языком вылижешь. Кто бы подумать смел, что жизнь наша грешная, в эту хрень упирается. Правда, не часто чистят, но без принуждения, по доброй воле и по мере необходимости. Характер своего оружия каждый знает сам.
      РГД и Ф-1 по паре, не меньше, меньше – не смей, подрываешь
боеготовность взвода. Бьются они, в подсумки попарно уложенные, к ремню
притороченные, по бокам солдатским, вшами истерзанным.
   Про вшей рассказ отдельный. Мы их только здесь и увидали. Вечные
спутники войны. Были они самые, что ни на есть добропорядочные, не
волосяные, не лобковые, не тифозные. Одежные, но кусаются. Вроде бы
должны облачение жрать, коль в нем живут, а они, мля, кровь солдатскую
сосут. Офицерской тоже не брезгуют.
    Мы их на привалах редких, дрессируем. Живет сие чудо природы в швах
одежных.  Вошь, если она бодрая и здоровая, прыгун отменный. Каждый
из тренеров участников соревнований, достает своего питомца,
аккуратненько, чтобы не убежал раньше времени, выкладывает на валун,
придерживая указательным пальцем. По команде судьи, палец резко
убирается, спортсмен прыгает. У кого дальше – тот выиграл! С гордостью
заявляю, что развлечение привнес в нашу жизнь я, скоммуниздив его у
Булгакова из «Бега», только если там тараканы бегали, то у нас вши
прыгали. Аттракцион, скажу вам, не менее увлекательный и азартный!
Героем был тот, кто умудрялся своего питомца после прыжка поймать.

[ортодокс032]

И опять, все тот же дед, через почти тридцать лет моего незнания,
разъяснил, что вши не прыгают, возможно, блохи это были. Возможно. Не
спорю. Кто ж у них, в двадцать лет, принадлежность к роду-племени выяснять будет, тем более, что на соревнование это никак не влияло? В швах же и гниды квартируют. Достаешь ее, ложишь на камень, камешком сверху  давишь. Как хлопушка новогодняя взрывается. Пальцу, или ногтю с трудом поддается. Зря говорят: - Я тебя как гниду, к ногтю! Хрена! Ну, может двух – трех получится раздавить, потом давилка сломается. Но это так сказать еще яичко, оно не кусается и не прыгает, потому дрессуре не подлежит. Расти ей еще и расти.
      Там же, на ремне, лопатка саперная, малая, без нее никуда,
палочка-выручалочка солдатская. Окопчик ли сварганить, дровец ли
нарубить, или кому по головушке буйной настучать в воспитательных целях
– вещь незаменимая.
     Фляжка с водой, в чехле матерчатом, здесь же на ремне. Запас мой водный, на день. 0,75 литра. Вряд ли встретится колодец на тропинке, ослами натоптанной. Да и встретится, если, захочешь ли воду ту пить? Таблетки обеззараживающие есть в аптечке, только они не панацея, потому, как если там ишак плавает, или другой какой ранее живший индивид, пить сам не пожелаешь. Во фляжке была утром вода прохладная, через два часа – кипяток!
     Кипяток не простой, обладающий удивительной, без преувеличения,
волшебной силой! Русские сказки про живую и мертвую воду многие слышали, да не многие воду такую на вкус пробовали, колдовство её злое,
сардоническое, на себе испытали. Мне, и дружкам моим боевым, довелось её
не в сказках – в жизни нашей ратной, горемычной, отведать.
    Страшная сила. Утречком, после забытья тревожного, холодного, вновь солнышко, чужое, палить нещадно начинает. Кружка чая, утреннего, давно потом пролилась, солеными кристалликами на маскхалате поблескивает, на солнышке серебрится.
    Утром воды можно от брюха напиться, но не пьют мужики, потому как с
вечера много выпили, насыщен организм влагой через край, даже по нужде
малой некоторые по два – три раза сходили, редкость, однако. Днем
забываешь про необходимость такую, нет днем малой надобности! Не с чего.
      Так вот, утром чаю крепкого, больше по традиции, чем по
надобности, только кружечку солдатскую – 350 грамм, не более. Лучше с
солью, она чаек этот подольше в организме держать будет. Но мы, русские, чаёк с сахарком потребляем, нам это понятнее. Соль можно и с маскхалата, при потребности слизнуть, сахарок в дефиците, потому, как большая его часть на бражку ушла, что за листом стальным в бронике, на плато оставленном, нас дожидается, под охраной водил, хозвзвода и роты радиотехнической разведки. Это потом научимся тутовый да арбузный  эликсиры делать, пока по старинке, по-домашнему – на сахаре. Не всех дождется…. Так, что без бражки нельзя на войне, такое дело…. К вертолетчикам, за спиртом или водкой, не набегаешься, да и цены кусаются.    Ракетницы же, коих у нас не переводится, – на дрожжи и сахар у тыловиков в пекарне, хорошо идут.
     Шаг за шагом вверх по тропе звериной, расплескались компот
вечерний, чаек утренний в утробу залитые, сухой пылью белёсой по спине,
по плечам, по бедрам, по ногам в ботиночках горнопехотных, раскатившиеся, волосы сединой припорошив. Между ног уж накипь не чавкает, не щиплет глаза пот горючий, лишь салом, вытопленным, лоб блещет. Не чем губы облизнуть растрескавшиеся, слюнка кончилась. Язык, утром еще анекдоты травивший, чурбаном сухим, саксаулом корявым по нёбу стучит.
    Натуру человечью, инстинктов хозяйку, не обманешь вдруг. Требует
натура сглотнуть слюну скопившуюся. А слюны то и нет! Капли нет единой.
И лишь язык один, в миг ошершавивший, паршою покрывшийся, как обрубок ставший, пытается соблюсти инстинкт глотательный. Глотнуть силится. Тщетно все. Глотнуть нечего. Скрипит аж, по рту перекатываясь,
шкуркой наждачной горло скребет.
   Вот и пришел черед кипяточка из фляжки хлебнуть. Нельзя пить до
обеда, лишь чуть рот прополоскать, после обеда  - по глоточку разговляться,
вечером - досыта, если найдется чего. Закон, говорят, такой есть, у тех, кто
по пустыням караваны гоняет. Сами караванщики, небось, на верблюдах
сидят в тенечке, балдахиновом, опахалами обмахиваясь, или на аргамаках, с ветерком, трусят. А если трусить ноженьками? Ну, а если прополоскал глотку? Дальше что? Выплюнуть воду, в рот залитую? Ага, сейчас!
Побежала капелька первая по горлу, как по руслу, пересохшему, в трещинах.
     Замывает ручейком живительным, от берега до берега клеточки мои

[ортодокс032]

увядшие. Сила, невиданная тело наполняет. Второй глоток могутнее первого,
лавиной по утробе несется. С третьего взлететь могу. И, остановиться бы, обождать, да нет моченьки, еще глотка не сделать. Вот оно чародейство, коварное, чужестранное - вода живая в мертвую обращается, каждый глоточек малюсенький ядом наполнен.
    Знаю, что не силушку уже пью - смертишку тешу, а не остановиться. Капелька каждая, мощь нежданно нахлынувшую, вытягивает. Не отвести колдовство силой вольною, лишь безвольным бессилием, что на землю раскаленную, тело мое, назад минутою богатырским бывшее, бросило. Не поднять руки, не шелохнуть плечом, век не приоткрыть. Иго темное, тяга страшная навалились. Упал, соколик русский, крылышки подломились, воробей заклюет! Как после этого в чудеса про живую и мертвую воду не верить? Лежит рота глубинная, вповалку лежит, голыми руками её бери. А ведь взяли бы. Слава Богу, мудр мой народ, не зря сказки русские с молоком матери в крови моей. Не все в этот привал водички волшебной хлебнули, лишь очередники.
   Недолго  чарам лихим над нами виться. Освободилось от пут их тело молодецкое через мгновение короткое, не держится долго зло иноземное в
душах наших, Богодаденных. Опять на ногах, опять вверх, тяжко еще, не
вся дурь ушла, ну да уж полегчает скоро.
      Кстати, те, кто думает, что идти с горы вниз легче, чем вверх,
грубо ошибаются. Если спуск метров пятьсот, это, возможно еще нормально,
а если спуск пять или более километров – это совсем другое. Спуск вниз,
по крайней мере, для пацанов, в первый раз увидавших горы в 18 и
старше, я призвался в 20, удовольствие то еще. Мышцы, отвечающие за
нижний променад, отрафируются у равнинных людей, коими мы в большей
части и были, довольно рано. Нога, шагающая вверх устает, но если ее
почаще тренировать с нагрузками справляется. Вниз же идти не желает,
дрожит и трясется, гнется, зачастую против суставов. Испытание неприятное,
да деваться не куда, так и идем, на ногах дрожащих. Свалишься,
катиться далеко придется. Катишься, обычно впереди своего скарба,
гранаты, мины, сидор за тобой летят. Вроде, как иллюзионист, телекинезом
владеющий, ты впереди -  шмотки за тобой, как собачонок, мелких свора.
  Ну что еще про амуницию пехотную сказать, штык нож на ней же
болтается, пистолет, кому положено - штатный, кому не положено –
трофейный.
   За плечами вещмешок, сидор, по нашему, с притороченными к нему
плащ-палаткой и солдатским одеялом, без них ночью околеешь. В мешке, заплечном, сухпай. Не весь, который положено, а только выборочно, что не опротивело до конца; - галеты пшеничные, сухари черные, сахар, заварка, минтай в томатном соусе с добавлением масла, который на гражданке в голодный год жрать не будешь, здесь выменян на две банки говяжьей тушенки, потому, как последняя действует, как рвотное. Гречка с мясом, разогретая в коробке из-под патронов, слегка подгоревшая, принимается благосклонно, как и холодный горох, правда от последнего, изжога и пук.    Все остальные мясорастительные консервы стандартного солдатского пайка, утром дырявятся ножом, чтоб врагу не достаться и выкидываются. Никто не хочет тащить лишнюю тягу, а уж тем более, ее хавать.
  Как только в Афган зашли, стали нам давать колбасу, сухую, сырокопчёную, настоящую. Сыр, консервы рыбные, сгущёнку. Правда, не долго баловали, с месяц, не больше. Из всех деликатесов, сгущенку оставили, в какао, напиток кофейный,  или чай прямо в общий котел, добавляя.
     Часть сухпайка сочувственно отдается взводу царандоя – местной
жандармерии, который пылит перед нами в своих серо-зеленых мундирах из
грубого сукна. Особенно им нравится рис со свининой. Правда из свинины,
там один жир, рис прямо в нем плавает. Дипломатично молчим, не оскорбляя
религиозных чувств. Мы ведь как рассуждаем: - Господь милостив –
простит. Тем более на войне. Тем более, что молятся они раз по пять на
дню. Бросают винтовки, автоматы  на землю, и давай поклоны наяривать. Чем сильнее лоб разобьют себе, тем значит, больше грехов отмолили. Лбы в кровь расшибают, чем больше синяков, тем ближе к Богу. Эвон, как всё просто, а мы, грешные, и не знаем.
      Они приданы нашему батальону, дабы не создавалось у мировой
общественности ложного мнения, что Советская Армия находится на чужой
территории как захватчики - оккупанты.
    Нет, мы «миротворцы», приглашенные сюда законным правительством страны, после апрельской революции 1978 года, открывшей народам Востока

[ортодокс032]

дверь в светлое будущее. Но, так как ежедневно дверь грозила с петель сорваться и кого нибудь придавить, попросили Главнокомандующего Леонида Ильича выделить энное количество войск, выводимых из Германии. Вот нас и выделили, обозвав заморским словечком «контингент», прибавив к нему оскорбительное - «ограниченный», вроде как дурачки. По сути, так в последствии и оказалось. Умные сейчас - кто от Армии закосит удачно, да ближнего обует, с наваром.
     Мы призваны наладить мирную жизнь в республике. Как это сделать никто не знает, но, стараемся.    Идем туда - не знаем куда, делаем то – не знаем что! Причем что мы тут делаем, не знают и офицеры, не говоря уж про солдат. Пытались нам объяснить, что-то типа: – Если не мы, то здесь будут американцы, или китайцы, а это, в свою очередь, ослабление границ СССР. Толковали про интернациональный долг и прочую солидарность с народами - братьями, которые первыми признали молодую Советскую Республику в далеком 1918 году. По большому счету, нам все это по барабану. Служба идет, и ладно!
  А янки здесь давно, и англичане, и пакистанцы, окрещенные нашими
идеологами в сателлитов и приспешников запада, а уж про китайцев и
говорить не приходится – самый вездесущий народ.
  Служба идет своим чередом, а мы, стало быть, своим. Вытоптанная
дорожка, метра полтора – два шириной, тянет все вверх и вверх
небольшими уступами.
  Краску разлили, что ли? Оранжевая лужа, прибитая по краям, мелкой
пылью и выше, впадающий в нее оранжевый же, ручеек. Пыль сидит на луже и ручейке не впитываясь, лишь слегка обволакивая края, будто на капельку
воды налипла, когда та упала, но не растеклась, и впитаться в землю не
успела, пока.
   Царандой протопал мимо, не заинтересовавшись, не взглянув даже. У меня
интереса побольше. Пнул ногой подвернувшийся под ботинок камешек. Вязкая субстанция, как загустевший кисель.
       Ладно, идем дальше. За небольшим поворотом показывается верблюжья туша, с перерезанным горлом. Из огромной глубокой раны вытекает ручеек. Никогда бы не подумал, что кровь бывает такого цвета. Туша еще не остыла. Значит, недавно, кто-то прошел. Прямо перед нами. По всей видимости, животина сломала ногу, или просто из сил выбилась, вот и нашла здесь свой невеселый конец. То, что куча парного мяса осталась не тронутой, говорит только о спешке, идущих впереди. Не то животное верблюд, чтобы по горам лазить. Ишаки, ослы, мулы – вот эта скотина приспособлена и вверх и вниз.
       Ишаков у нас целый обоз, если это слово применимо к веренице навьюченных под самое «не куда» животных. Интересные, надо отметить, создания. Неприхотливы. Прут на себе килограммов по 100, перекинутых через спины и притороченных веревками ящиков с боезапасом, рациями, офицерским скарбом, провиантом, кухонной утварью. Большие и маленькие. Кто из них мул, а кто ишак с ослом - не знаю, но имеют и те и другие странную особенность ходить, если погонщика нет, по одной горизонтали.
      На сопках, точнее на взгорках - высотках, по окружности протоптаны тропинки, так вот, эти тропинки, как утверждают местные знатоки, строго
параллельны друг другу и горизонтальны. Слышал где-то, что и бараны так
ходят, по кругу, одни идут по солнцу, другие – против. И всю свою
баранью жизнь, крутятся в этом хороводе. От того у них ноги с одной
стороны длиннее, чем с другой. Остряки уточняют, что один бок священнее другого, потому что они на него лечь, на землю грешную,  не могут.
  Управляет обозом кто нибудь с хозвзвода. Управление состоит из палки,
с забитым в конец гвоздем. Ткнул в задницу – вперед, стукнул по шее
слева – ворочай направо, значит, налево поворот – по шее справа. На остановку команда отсутствует – они сами встают. Такая жизнь, ишачья, не завидная.
  Тем временем перевал миновали. Вниз затрусили, дрожат ноги.
    Привал. Длинный привал, с обедом и дремотой, возможно даже с блошиными скачками и другими развлечениями.
  С нами идет отделение АГээСников – четыре человека. АГС –
автоматический гранатомет станковый, 40 мм. Занимательная штучка.
    Казенная часть похожа на прямоугольную коробку из под полуботинок 45-46 размера. Ствол короткий, сантиметров 25-30. Устанавливается эта шарманка на невысокую пружинистую треногу. К казеннику крепится кассетная обойма - копия детский барабан, со снаряженной лентой. В ленте,

[ортодокс032]

рассчитанной на 40, для удобства зарядки лишь 39 сорокамиллиметровых игрушек - игольчатых и шариковых с радиусом поражения семь метров.
     Впереди чахлая полоса деревцев и кустарника. Те, кто верблюду горло
резал, могут там отсиживаться.
   Сержант, старший у АГСников, собирает этот прибор в единую композицию, садится на пятую точку, выставив вперед ноги. Рукоятки приделаны, как у «максима», где-то тут же, на казеннике, оптический прицел – триплекс, окуляр смотрит вверх. Давит гашетку.
  Солидно стреляет, надо сказать. Звук выстрела, как у пулемета, но реже, вроде как через патрон - два. 39 гранат-игрушек улетело меньше, чем за минуту. Можно закурить. Все молча смотрят, куда эти хреновинки полетели. Секунд через 10, вдоль зеленки расцветают пыльные розочки, выстраивающиеся в шахматном порядке. Как вел сержант ствол свой слева – направо, так и розочки выстраиваются. Порядок шахматный им тренога, пружинная, определила, пока стрелял сержант, она прыгала. Но с умом прыгала, с разбором, с понятием. Звуки разрывов практически не долетают.
  Обед долго описывать, смысла нет, не вкусно, точнее приелось, до
тошноты.  Вечером, если пофартит, барашка добудем, фруктов – персиков
всяких, кумысу купим, деньги местные есть, а сейчас через «не хочу».
  Фрукты, ягоды, арбузы и дыни имеют свои особенности. Нет, вкус
нормальный. Иногда лишь декхане чудят; - то арбуз по форме бутылки
вырастят, то, поливая его какой нибудь гадостью, мякоть в синий цвет
перекрасят, или желтый, к примеру. Но на вкус, эти их чудачества, особо
не влияют.
  Особенности фруктовые - специфичные. Пить, после приема этих
витаминов нельзя часа три – четыре, потому как наступает ничем неудержимая диарея. Опасная в этих краях штука, где на небе ни облачка, лишь солнышко днем, нещадное.
  Все продумал Создатель, человека творя, даже обряд обрезания, весьма
потребный для данной местности. Можно годами не мыться и опрелостей не
будет. Организм смазку выделяет и пот для охлаждения. Забавно сказать,
но через две недели, мужицкий пот, вонючий и резкий, в мирной обыденной жизни,  в спортзале или автобусе, тут пахнуть перестает. И все бы нормальненко.
    Но понос в горах, без воды – это звоночек с того света. Мало того, что
солнце влагу из тебя тянет, так и задница, собственная, против хозяина
ополчилась. И если опрелости, по причине отсутствия, не беспокоят, плоть крайняя, у русских не обрезанная, молчит, то задница безмолвствовать не хочет. Гложет ее, окаянную, сок желудочный, верещит она криком отчаянным, горючим, но ноги то из нее растут, если её потеряешь, то только с ногами. На чем дальше идти? Хочешь, не хочешь, а водичкой и с ней делиться придется. «Повезло» нам, в свое время, науку фруктовую, у арыка изучить, а то бы кранты! Организм с удесятеренной энергией при «сальнике неисправном» обезвоживается.
       Есть у нас в группе варенье абрикосовое, свежесваренное, но опасаемся, болезнь заднюю пробудить, потому только из банки кашка – парашка, да сухари ржаные с сахарком, у кого есть.
    Сухарики не простые, не домашней сушки, которые с хрустом под зубами
крошатся, нашими сухариками убить можно, не знаю, как их производят, но
размочить в воде их сразу не удастся. Да и здесь выгода есть, как карамельку, долгоиграющую, по рту их можно перекатывать, вкусом хлеба родного, ржанинки русской, чуть пригорелой, насладиться. Будто матушка, далекая, для кваса ядреного их в печке на противне прожарила, а я выхватил малька, мимо пробегая. Горчат дымком березовым, сухарики те.
    По хлебу нашему, ржаному, подовому, настоящему, скучаем здесь. Печь его, конечно, пекут, правда не подовой, а кирпичиками, в пекарне, на плато, где основные части дивизии квартируют, да только не хранится здесь хлеб ржаной в кирпичиках, больше трех часов, и пшеничный не более 8 пролежит. Изнутри буханки зеленью произрастают и будто бы разжижаются, хотя, если по уму, на солнце таком, сохнуть должны.
   В ходу местные лепешки, да нет их под рукой сейчас, вертолетчики к
вечеру только привезут, если вообще прилетят. Галеты еще есть. Вот тоже
интересное изобретение. Если их над огнем подержать, то становятся они,
на самое короткое время, будто пуховые, по ощущениям, как бабушкину
плюшечку откусил, правда, на вкус – пыль залежалая. Их немцы изобрели. В
них души нет, одни калории.
    Каким бы длинным привал не был, но, как и все хорошее, кончается быстро.

[ортодокс032]

   - Подъем! Разобрались по одному. Вперед!
   Тяжело начало пути после большого привала, да, впрочем, и после
любого отдыха. В ритм не скоро входишь, но, войдя, топаешь, как машина,
как автомат ходячий, как газончик 51-й, в натяг.
    Солнце зенит перевалило. Воздух до огня накален. Вот ведь страна. Летом ни дождинки с неба не упадет, ни единым облачком солнышко не прикроется. Но если вдруг в тенечке чахленьком, спрятаться хоть наполовину, роздых наступает. Аж озноб прошьет на первых секундах, потом хорошо. Перепад температуры, на солнце и в тени, чувствуется здесь резким переходом. Еще бы, градусов на 20 холоднее! Как у нас, с жары летней в погреб за квасом, на льду стоящем, заглянуть. С обеда, часов до пяти, самое пекло. Впереди горное плато, засеянное пшеницей, жесткой и низкорослой. Колосок, по сравнению с нашим, раза в три мельче.
    Дорожка пошире стала. Впереди кишлак, мазанок на десять, обнесенных
дувалами – глиняными заборами, в рост взрослого человека. Практически
все строения здесь из необожженного глиняного кирпича, с добавлением
соломы – самана. И обмазаны глиной же. Повидать пришлось и мечети и
минареты многовековой давности, лепниной причудливой изукрашенные, но
смотри ж ты, не разрушаются они в этом климате, высоты в десятки метров
достигая, хотя зимой и снег и дожди.
    Дувалы строят проще, солому не подмешивая. В метре от линии, где
эта изгородь проходить должна, несколько дней поливают глину водой, затем,
с намокшей, но не раскисшей субстанции, лопатами срезают пласты толщиной сантиметров по пять – десять, как получится, и укладывают в тело забора, достигающего ширины и метра, и более. Укладывают, просто переворачивая лопату. Вновь построенный дувал, издалека глядя - как оладышки, на тарелке, стопочкой. Весной, наверное, без полива обойтись можно. Получается, что одновременно с ростом дувала, углубляется проход
вдоль него, и ограждаемый участок - островок, становится на возвышении,
то есть, если на улицу выглядывать из «огорода», то забор чуть выше
пояса, с улицы же в огород заглянуть не получится.
      Царандой пройдя кишлак насквозь, выводит несколько мужчин на край
деревни. Декхане с угрюмыми лицами, все, как один бородатые, усаживаются на корточки. Калоши на босу ногу, рубахи до колен, навыпуск, с широченными,  расклешенными к низу,  рукавами, просторные штаны из легкой хлопчатобумажной ткани.  Почти на всех жилетки. Головы обмотаны
длинным, метра два - два с половиной и шириной в полметра, тряпкой – чалмой.
    Всем понятно, что мужички эти не простые крестьяне, если и
есть мозоли на руках, то уж точно - не от сохи. Но ведь, как говорится:
- Не пойман – не вор. Проверят их царандойцы – отпустят.
  Наша задача посмотреть, нет ли оружия, взрывчатки припрятанных.
   Ну, пойдем, посмотрим, что там у вас схоронено.
   Запахи. Каждый народ имеет свой запах.
 - Ох, - кряхтит баба Яга, - Что-то русским духом запахло. Какой он русский дух, душок – запашок, амбре? Тоже ведь разный. Велика Россия, в разных местностях свой.
  В сенях деревенских, нашей полосы, средней, и к северам ближе, пахнет
сеном, яблоками сушенными, антоновкой почему-то, полынью. Со двора
навозом, по принадлежности, золотом ночным несет, аммиаком воздух приправлен, пометом птичьим. В доме – дрожжами, пирогами с зеленым луком – яйцами, кислыми щами, молоком, парным.
    Разнится дух по временам года. Тот же дым из трубы печной, летом
тяжестью отдает, зимой – ядреностью, с морозом перемешанной. Если дрова
березовые – тоньше, смоляные – чаднее, осина или ольха - поповские дрова, мягко горят, без сажи и углей, жару мало дают, окорока коптить хорошо годятся.
     Весной воздух черемухой по округе разливается. Тополь, почки надул – пронзительным смятением повеяло. В июне – сиренью кипит. Смолой, сосновой, лес плачет. Если лето жаркое - торфом горелым стелет
- разносит на многие версты. С реки прохладой манит, хоть и говорят, -
вода не пахнет. Пахнет наша вода свежестью, тайной омутовой, тревожной.
    С луговых покосов тянет травой увядающей, живая, на корню, она
скупее благоухание свое отдает. В каждое время суток, нюансы новые дух
выбрасывает. Туман, утром – холодит, вечером – парит. В квартирах,

[ортодокс032]

городских, добавляются парфюмы всякие, с луком, жаренным, вперемешку. В коммуналках рыбой, жареной на масле прогорклом, прёт.
   По национальностям дух разнится. Каждая, к общему, свой колорит добавляет. 168 коренных национальностей на Руси, 800 самоназваний. Всем места хватает.
   В России, даже дожди пахнут, гроза – бодрит, легкие, как меха
кузнечные раздувает, грибной дождик радугой – дугой утешает, занудливый
– затяжной, осенний душу в печаль сводит, листвой прелой дурманит.
       Другой скажет: - Радуга не пахнет.
   Тот другой – не русской души человек, для него нет запахов наших разнообразья, чует он лишь то, что ему дано. Лишь один, единый лейтмотив, для него слышен, как для бабы Яги – русский дух. В чем он выражен для старухи, сказочной, не знаю, может портянками несвежими несет, может дегтем, может телом не мытым...
  Здесь, мы такие же, как баба Яга. Дух, местный, для нас в один ряд
выстраивается, не делится он, не распадается на оттенки, ни днем, ни
ночью, не зимой, не летом. Дух местный - дым кизячный, молоком козьим
перемешанный. Летом пылью глиняной, сдобренный, зимой дождём со снегом.
     И лишь вкрапления в нем, как яркие точки, резко, на фоне сером,
выделенные, как островки, как кочки болотные, самостоятельные,
прорезаются, если ноздрями их внутрь вобрать, посильнее.
     Репейник лопухом своим, к дувалу, прижавшийся, вскрикнул будто бы под ногой, брызнул на секундочку благовонием отеческим, одуряющим….
    Прыгнул ботинок, подошвой рифленой, с листа осклизлого, чуть присел, на ногах удержаться, свистнуло возле уха, щелкнуло бугорком пенистым в
глине оползающей. Что было - не ведомо, может пуля, может жук - навозник
землю взрыхлил, может померещилось...
    И, снова, лишь кизяка, горелого, вонь.
   Заходят бойцы по одному - двое во двор крестьянский. Слева дом –
мазанка, справа – то ли амбар, то ли хлев для скотины, впереди сарайчик
какой то. Одни в одну сторону, другие в другую, третьи тоже, особо не
стесняются. Автомат с предохранителя снят, шут его знает, какие сюрпризы
здесь неверного, да незваного, к тому же, ждут. Шарахнулся в хлеву кто-то, вздохнул тяжко, можно, конечно гранатой проверить, кто там
переживает так шумно. Мычание сомнение развеяло. Стоит скотинка у яслей,
сено жует, глаза грустные. Удивительная скотинка, чуть выше пояса
солдатского росточком вышла, а гляди же ты – корова! Настоящая, с
рогами, с хвостом и выменем, но махонькая какая то, корова - карлик.
Плошка глиняная, на бок накренясь, молоко парное вот-вот готова
расплескать, на дойку кормилица пришла, а подоить ее не успели, спугнул
я доильщицу. А вот и она, к стене, закопченной, прижалась. Девчушка лет тринадцати - пятнадцати, но уже в парандже, замужем, выходит.
     Тяжела здесь бабья доля. Раненько девицы, местные, дом родной
покидают. Причем, мнения у них не спрашивают, за кого выдали, за того и
пойдет. Точнее, кому продали, кто выкуп - калым сумел представить.
Калым, в доме не богатом собрать трудненько бывает. Детей здесь в любой семье помногу родится, всяких, и девочек и мальчиков. Бедные семьи просто обмениваются. Сегодня ты моему сыну дочь в жены отдал, завтра я дочь свою - твоему. Так и живут. До четырёх законных жён имея. Если пятую взять надумал, какую нибудь списывай у муллы. Помоложе возжелал, опять к мулле, поможет.
     Смотрит девчушка на меня исподлобья. Страха нет в глазах,
любопытство лишь. Недавно, чай, замужем, не привыкла к парандже,
закрыться забыла, ну да не бойся, прелестей твоих не сглажу. На нее
смотрю, пригожая. Волосы прямые, темные, блестящие, по лбу
высокому, расплескались. Глаза бездонные, карие, за черными
ресницами влажно сверкают. Бровки, аккуратные, дугой лежащие, над
переносицей срастись норовят. Оттого взгляд с укором, невысказанным, смотрит.
  Нос прямой, чуть задран, на кончике. Губки – фантики, припухшие, вроде как плакала недавно, или капризничала. Щечки смуглые, без румянца. Подбородок мягкий, округлый, с ямочкой. Скулы в стороны не шибко прут, не монголка, какая - пуштунка. Фигурка стройная, под платьем до земли, угадывается.
     Ох, красивые тут девки. Красота их, восточная, чарующая, не одним
поэтом воспетая, за душу цепляет, глаз не оторвать. Да только странная
красота та, не подвластная моему разуму, чуждая. Как яблочки они,