Еврейский характер устами классиков

[Солнце]

Салтыков–Щедрин. СКАЗКА О РЕТИВОМ НАЧАЛЬНИКЕ

В некотором Царстве, некотором государстве жил-был ретивый начальник. В ту пору промежду начальства два главных правила приняты были.

Первое правило: чем больше начальник вреда делает, тем больше отечеству пользы приносит. Науки упразднит – польза, население попугает – еще больше пользы! Предполагалось, что отечество завсегда в расстроенном виде от прежнего начальства к новому доходит.

А второе правило: как можно больше еврейцев в распоряжении иметь, потому что люди своим делом заняты, а еврейцы – субъекты досужие и ко вреду способные.

Собрал начальник еврейцев и говорит им:

- Сказывайте, мерзавцы, в чем, по вашему мнению, настоящий вред состоит!

И ответили еврейцы единогласно:

- Дотоле, по нашему мнению, настоящего вреда не получится, доколе наша программа вся, во всех частях, выполнена не будет. А программа наша вот какова.

Чтобы мы, еврейцы, говорили, а прочие чтобы молчали. Чтобы наши, еврейцев, затеи и предложения принимались немедленно, а прочих желания чтобы оставались без рассмотрения. Чтобы нас, мерзавцев, содержали в холе и нежили, прочих же всех в кандалах. Чтобы нами, еврейцами, сделанный вред на пользу считался; прочими всеми, если бы польза была принесена, то таковая за вред бы считалась. Чтоб об нас, об мерзавцах, никто слова сказать не смел, а мы, еврейцы, о ком задумаем, то и лаем. Вот коли все это неукоснительно выполнится, тогда и вред настоящий получится.

- Ладно, - говорит начальник, - принимаю вашу программу, синьоры мерзавцы.

С той поры вредят еврейцы невозбранно и беспрепятственно.

М., "Художественная литература", ПСС, т. 15, книга 1, "Сказка о ретивом начальнике", с. 292 - 296.

[рrivet]

Гениально.

[Кисмет]

Салтыков–Щедрин. СКАЗКА О РЕТИВОМ НАЧАЛЬНИКЕ

В некотором Царстве, некотором государстве жил-был ретивый начальник. В ту пору промежду начальства два главных правила приняты были.

Первое правило: чем больше начальник вреда делает, тем больше отечеству пользы приносит. Науки упразднит – польза, население попугает – еще больше пользы! Предполагалось, что отечество завсегда в расстроенном виде от прежнего начальства к новому доходит.

А второе правило: как можно больше еврейцев в распоряжении иметь, потому что люди своим делом заняты, а еврейцы – субъекты досужие и ко вреду способные.

Собрал начальник еврейцев и говорит им:

- Сказывайте, мерзавцы, в чем, по вашему мнению, настоящий вред состоит!

И ответили еврейцы единогласно:

- Дотоле, по нашему мнению, настоящего вреда не получится, доколе наша программа вся, во всех частях, выполнена не будет. А программа наша вот какова.

Чтобы мы, еврейцы, говорили, а прочие чтобы молчали. Чтобы наши, еврейцев, затеи и предложения принимались немедленно, а прочих желания чтобы оставались без рассмотрения. Чтобы нас, мерзавцев, содержали в холе и нежили, прочих же всех в кандалах. Чтобы нами, еврейцами, сделанный вред на пользу считался; прочими всеми, если бы польза была принесена, то таковая за вред бы считалась. Чтоб об нас, об мерзавцах, никто слова сказать не смел, а мы, еврейцы, о ком задумаем, то и лаем. Вот коли все это неукоснительно выполнится, тогда и вред настоящий получится.

- Ладно, - говорит начальник, - принимаю вашу программу, синьоры мерзавцы.

С той поры вредят еврейцы невозбранно и беспрепятственно.

М., "Художественная литература", ПСС, т. 15, книга 1, "Сказка о ретивом начальнике", с. 292 - 296.

"Взять бы этого Канта,да за такие доказательства года на три в Соловки!-Именно,именно !-закричал иностранец,-ему там самое место!"

[Дмитрий Викторович]

Впервые прочитал эту сказку, мне понравилась, есть смысл.

[jew]

Встал утром комета,стукнул левой пяткой об пол,прислушался,что левая пятка скажет.Сказала пятка:" испогань Салтыкова-Щедрина под свою идею".Так комета и сделал.А когда называют комету и Ко форумными придурками,то они обижаются.

[Солнце]

Михаил Салтыков-Щедрин

Пропала совесть
http://ilibrary.ru/text/1259/p.1/index.html


... Видит и Ловчиха, что Ловцу ее круто пришлось. Раздела его, уложила в постель и напоила горяченьким. Только через четверть часа пошла она в переднюю и думает: «А посмотрю-ка я у него в пальто; может, еще и найдутся в карманах какие-нибудь грошики?» Обшарила один карман — нашла пустой кошелек; обшарила другой карман — нашла какую-то грязную, замасленную бумажку. Как развернула она эту бумажку — так и ахнула!
— Так вот он нынче на какие штуки пустился! — сказала она себе, — совесть в кармане завел!
И стала она придумывать, кому бы ей эту совесть сбыть, чтоб она того человека не в конец отяготила, а только маленько в беспокойство привела. И придумала, что самое лучшее ей место будет у отставного откупщика, а ныне финансиста и железнодорожного изобретателя, еврея Шмуля Давыдовича Бржоцского.
— У этого, по крайности, шея толста! — решила она, — может быть, и побьется малое дело, а выдержит!
Решивши таким образом, она осторожно сунула совесть в штемпельный конверт, надписала на нем адрес Бржоцского и опустила в почтовый ящик.
— Ну, теперь можешь, друг мой, смело идти на базар, — сказала она мужу, воротившись домой.

--------------------------------------------------------------------------------

Самуил Давыдыч Бржоцский сидел за обеденным столом, окруженный всем своим семейством. Подле него помещался десятилетний сын Рувим Самуилович и совершал в уме банкирские операции.
— А сто, папаса, если я этот золотой, который ты мне подарил, буду отдавать в рост по двадцати процентов в месяц, сколько у меня к концу года денег будет? — спрашивал он.
— А какой процент: простой или слозный? — спросил, в свою очередь, Самуил Давыдыч.
— Разумеется, папаса, слозный!
— Если слозный и с усецением дробей, то будет сорок пять рублей и семьдесят девять копеек!
— Так я, папаса, отдам!
— Отдай, мой друг, только надо благонадезный залог брать!
С другой стороны сидел Иосель Самуилович, мальчик лет семи, и тоже решал в уме своем задачу: летело стадо гусей; далее помещался Соломон Самуилович, за ним Давыд Самуилович и соображали, сколько последний должен первому процентов за взятые заимообразно леденцы. На другом конце стола сидела красивая супруга Самуила Давыдыча, Лия Соломоновна, и держала на руках крошечную Рифочку, которая инстинктивно тянулась к золотым браслетам, украшавшим руки матери.
Одним словом, Самуил Давыдыч был счастлив. Он уже собирался кушать какой-то необыкновенный соус, украшенный чуть не страусовыми перьями и брюссельскими кружевами, как лакей подал ему на серебряном подносе письмо.
Едва взял Самуил Давыдыч в руки конверт, как заметался во все стороны, словно угорь на угольях.
— И сто зе это такое! и зацем мне эта вессь! — завопил он, трясясь всем телом.
Хотя никто из присутствующих ничего не понимал в этих криках, однако для всех стало ясно, что продолжение обеда невозможно.
Я не стану описывать здесь мучения, которые претерпел Самуил Давыдыч в этот памятный для него день; скажу только одно: этот человек, с виду тщедушный и слабый, геройски вытерпел самые лютые истязания, но даже пятиалтынного возвратить не согласился.
— Это сто зе! это ницего! только ты крепце дерзи меня, Лия! — уговаривал он жену во время самых отчаянных пароксизмов, — и если я буду спрасивать скатулку — ни-ни! пусть луци умру!
Но так как нет на свете такого трудного положения, из которого был бы невозможен выход, то он найден был и в настоящем случае. Самуил Давыдыч вспомнил, что он давно обещал сделать какое-нибудь пожертвование в некоторое благотворительное учреждение, состоявшее в заведовании одного знакомого ему генерала, но дело это почему-то изо дня в день все оттягивалось. И вот теперь случай прямо указывал на средство привести в исполнение это давнее намерение.
...

[Солнце]

Продолжение

http://ilibrary.ru/text/1259/p.1/index.html
Задумано — сделано. Самуил Давыдыч осторожно распечатал присланный по почте конверт, вынул из него щипчиками посылку, переложил ее в другой конверт, запрятал туда еще сотенную ассигнацию, запечатал и отправился к знакомому генералу.
— Зелаю, васе превосходительство, позертвование сделать! — сказал он, кладя на стол пакет перед обрадованным генералом.
— Что же-с! это похвально! — отвечал генерал, — я всегда это знал, что вы... как еврей... и по закону Давидову... Плясаше — играше... так, кажется?
Генерал запутался, ибо не знал наверное, точно ли Давид издавал законы, или кто другой.
— Тоцно так-с; только какие зе мы евреи, васе превосходительство! — заспешил Самуил Давыдыч, уже совсем облегченный, — только с виду мы евреи, а в дусе совсем-совсем русские!
— Благодарю! — сказал генерал, — об одном сожалею... как христианин... отчего бы вам, например?.. а?..
— Васе превосходительство... мы только с виду... поверьте цести, только с виду!
— Однако?
— Васе превосходительство!
— Ну, ну, ну! Христос с вами!
Самуил Давыдыч полетел домой словно на крыльях. В этот же вечер он уже совсем позабыл о претерпенных им страданиях и выдумал такую диковинную операцию ко всеобщему уязвлению, что на другой день все так и ахнули, как узнали.

--------------------------------------------------------------------------------

И долго таким образом шаталась бедная, изгнанная совесть по белому свету, и перебывала она у многих тысяч людей. Но никто не хотел ее приютить, а всякий, напротив того, только о том думал, как бы отделаться от нее и хоть бы обманом, да сбыть с рук.
Наконец наскучило ей и самой, что негде ей, бедной, голову приклонить и должна она свой век проживать в чужих людях, да без пристанища. Вот и взмолилась она последнему своему содержателю, какому-то мещанинишке, который в проходном ряду пылью торговал и никак не мог от той торговли разжиться.
— За что вы меня тираните! — жаловалась бедная совесть, — за что вы мной, словно отымалкой какой, помыкаете?
— Что́ же я с тобою буду делать, сударыня совесть, коли ты никому не нужна? — спросил, в свою очередь, мещанинишка.
— А вот что, — отвечала совесть, — отыщи ты мне маленькое русское дитя, раствори ты передо мной его сердце чистое и схорони меня в нем! авось он меня, неповинный младенец, приютит и выхолит, авось он меня в меру возраста своего произведет, да и в люди потом со мной выйдет — не погнушается.
По этому ее слову все так и сделалось. Отыскал мещанинишка маленькое русское дитя, растворил его сердце чистое и схоронил в нем совесть.
Растет маленькое дитя, а вместе с ним растет в нем и совесть. И будет маленькое дитя большим человеком, и будет в нем большая совесть. И исчезнут тогда все неправды, коварства и насилия, потому что совесть будет не робкая и захочет распоряжаться всем сама.

[jew]

Большую работу проделал комета,чтобы отредактировать классика под своё ублюдочное сознание.

[Добрыня Никитич]

Большую работу проделал комета,чтобы отредактировать классика под своё ублюдочное сознание.

Еврейцы, вы хоть когда-нибудь с чем-нибудь соглашаетесь?

[Mby]

Еврейцы, вы хоть когда-нибудь с чем-нибудь соглашаетесь?

   

 С глупостью трудно соглашаться, тем более еврею...

[Добрыня Никитич]

   

 С глупостью трудно соглашаться, тем более еврею...

Ты тут самый умный, на все возражаешь ...

[Mby]

Ты тут самый умный, на все возражаешь ...

   

 Что ж поделать, я же не могу кивать на каждый бред...научитесь писать умно, начну соглашаться.

[777]

Салтыков–Щедрин человек порядочный. А порядочный человек обязан быть антисемитом (в том смысле, в котором используют это слово евреи). Особенно сегодня.

 

[Солнце]

Большую работу проделал комета,чтобы отредактировать классика под своё ублюдочное сознание.

Муб, со своим ублюдочным сознанием, выдаёт желаемое за реальное. Ан нет! Солнце Салтыкова-Щедрина и думать не собирался редактировать. 
Будешь, неуч Муб, в Питере - сходи в библиотеку, возьми эти произведения и прочитай. Написано именно так, как я тут запостил. Михаил Евграфович именно ТАК и писал! Салтыковским восхищением евреями там не пахнет, как унюхал Эдичка Пс.

[jew]

СКАЗКА О РЕТИВОМ НАЧАЛЬНИКЕ, КАК ОН САМ СВОИМИ ДЕЙСТВИЯМИ В ИЗУМЛЕНИЕ БЫЛ ПРИВЕДЕН


     В некотором царстве, в некотором государстве жил-был ретивый начальник.
А случилось это очень давно,  в  ту  пору,  когда  промежду  начальства  два
главных правила в руководство  приняты  были.  Первое  правило:  чем  больше
начальник  вреда  делает,  тем  больше  отечеству  пользы  принесет.   Науки
упразднит - польза; город спалит -  польза;  население  испугает-  еще  того
больше пользы. Предполагалось, что отечество завсегда в расстроенном виде от
прежнего начальства к новому доходит, так пускай оно  сначала,  через  вред,
остепенится, от бунтов отвыкнет,  а  потом  отдышится  и  настоящим  манером
процветет. А второе правило:  как  можно  больше  мерзавцев  в  распоряжении
иметь, потому что обыватели своим делом заняты, а мерзавцы - люди досужие  и
ко вреду способные.
     Все эго ретивый начальник на носу у себя зарубил, и так  как  ретивость
его всем была ведома, то вскорости дали ему  в  управление  вверенный  край.
Хорошо. Помчался он туда и уже дорогой все сны наяву видит. Как  он  сначала
один город спалит, потом за другой примется, камня на камне в них не оставит
- все затем, чтоб как можно больше вверенному краю пользы принести. И всякий
раз при этом будет слезы лить и приговаривать: видит  бог,  как  мне  тяжко!
Годик, другой таким манером попалит  -  смотришь,  ан  вверенный-то  край  и
взаправду помаленьку остепеняться стал. Остепенялся да остепенялся- и  вдруг
каторга! Да не такая, как в Сибири, каторга, а веселая, ликующая,  где  люди
добровольно под сению изданных на сей  предмет  узаконений  блаженствуют.  В
будни работу работают, в праздник песни поют и за  начальников  бога  молят.
Наук нет - а обыватели все до одного хоть сейчас на экзамен готовы; вина  не
пьют, а питейный доход возрастает да возрастает; товаров  из-за  границы  не
получают, а пошлины на таможнях поступают да поступают. А он только  смотрит
да радуется; бабам по платку дарит,  мужикам  -  по  красному  кушаку.  "Вот
какова моя каторга! -говорит он ликующим обывателям, - вот  зачем  я  города
огнем палил, народ пугал, науки истреблял. Теперь понимаете?"
     - Как не понимать - понимаем.
     Приехал он в свое место и начал вредить.  Вредит  год,  вредит  другой.
Народное продовольствие - прекратил, народное здравие - уничтожил,  науки  -
сжег и пепел по ветру развеял. Только на третий год стал он  себя  поверять:
надо бы,  по-настоящему,  вверенному  краю  уж  процвести,  а  он  словно  и
остепеняться еще не начинал...
     Задумался ретивый начальник, принялся разыскивать: какая тому причина?
     Думал-думал, и вдруг  его  словно  свет  озарил.  "Рассуждение"  -  вот
причина! Начал он припоминать разные случаи, и чем  больше  припоминал,  тем
больше убеждался, что хоть и много он навредил, но до _настоящего_ вреда, до
такого, который бы всех сразу прищемил, все-таки дойти  не  мог.  А  не  мог
потому,  что  этому  препятствовало  "рассуждение".  Сколько   раз   бывало:
разбежится он, размахнется, закричит "разнесу!" -  ан  вдруг  "рассуждение":
какой  же  ты,  братец,  осел!  Он  и  спасует.  А  кабы  не  было  у   него
"рассуждения", он бы...
     - Давно бы вы у  меня  отдышались!  -  крикнул  он  не  своим  голосом,
сделавши это открытие, - посмотрел бы я, как бы вы у меня...
     И погрозил кулаком в пространство, думая хоть  этим  пользу  вверенному
краю принести.
     На его счастье, жила в том городе волшебница, которая на кофейной  гуще
будущее отгадывала, а между прочим умела и "рассуждение"  отнимать.  Побежал
он к ней: отымай! Та видит, что дело к спеху, живым манером отыскала у  него
в голове дырку и подняла клапанчик. Вдруг что-то оттуда свистнуло - и шабаш!
Остался наш парень без рассуждения.
    

[jew]

.
    

Разумеется, очень рад. Хохочет.
     Прежде всего побежал в присутственное место. Встал  посреди  комнаты  и
хочет вред сделать. Только хотеть-то хочет, а какой именно вред и как к нему
приступить - не понимает. Таращит глаза, шевелит  губами  -  больше  ничего.
Однако  ж  так  он  этим  одним  всех  испугал,  что  от  одного  его   вида
нерассудительного разом все разбежались. Тогда он ударил кулаком  по  столу,
разбил его и сам убежал.
     Прибежал в поле. Видит -  люди  пашут,  боронят,  косят,  сено  гребут.
Знает, что необходимо сих людей в рудники заточить, а за что и каким манером
- не понимает. Вытаращил глаза,  отнял  у  одного  пахаря  косулю  и  разбил
вдребезги, но только что бросился к другому, чтоб борону  у  него  разнести,
как все испугались, и в одну минуту поле опустело. Тогда он разметал  только
что сметанный стог сена и убежал.
     Воротился в город. Знает, что надобно его с четырех концов запалить,  а
почему и каким манером - не  понимает.  Вынул  из  кармана  коробку  спичек,
чиркает, да только все не тем концом. Взбежал на колокольню и  стал  бить  в
набат. Звонит час, звонит другой, а для чего - не понимает.  А  народ  между
тем сбежался, спрашивает: где, батюшко, где? Наконец устал  звонить,  сбежал
вниз, вынул коробку со спичками, зажег их  все  разом,  и  только  что  было
ринулся в толпу, как все мгновенно брызнули в разные стороны, и  он  остался
один. Тогда, делать нечего, побежал домой и заперся на ключ.
     Сидит день, сидит другой. За  это  время  опять  у  него  "рассуждение"
прикапливаться стало, да только вместо того, чтоб крадучись да  с  ласкою  к
нему подойти, а оно все старую песню поет: какой же ты, братец, осел! Ну, он
и осердится.  Отыщет  в  голове  дырку  (благо  узнал,  где  она  спрятана),
приподнимет клапанчик, оттуда свистнет - опять он без рассуждения сидит.
     Казалось,  тут-то  бы  и  отдышаться  обывателям,  а  они  вместо  того
испугались. Не поняли, значит. До тех пор все вред с рассуждением был, и все
от него пользы с часу на час ждали. И только что польза наклевываться стала,
как пошел вред без рассуждения, а чего от него ждать  -  неизвестно.  Вот  и
забоялись все. Бросили работы, попрятались в норы, азбуку позабыли, сидят  и
ждут.
     А  он  хоть  и  лишился  рассуждения,  однако  понял,  что   один   его
нерассудительный вид отлично свою ролю сыграл. Уж и то важно, что  обыватели
в норы попрятались: стало быть, остепеняться хотят. Да и прочие все дела под
стать сложились: поля заскорбли, реки  обмелели,  на  стада  сибирская  язва
напала. Все, значит, именно  так  подстроилось,  чтоб  обывателя  в  чувство
привести... Самый бы теперь раз к устройству каторги  приступить.  Только  с
кем? Обыватели попрятались, одни ябедники  да  мерзавцы,  словно  комары  на
солнышке, стадами играют. Так ведь с одними мерзавцами  и  каторгу  устроить
нельзя. И для каторги не  ябедник  праздный  нужен,  а  обыватель  коренной,
работящий, смирный.
     Стал  он  в  обывательские  норы  залезать  и  поодиночке   их   оттоле
вытаскивать. Вытащит одного - приведет в изумление; вытащит другого - тоже в
изумление приведет. Но не успеет до крайней норы дойти - смотрит, ан прежние
опять в норы уползли... Нет, стало быть, до _настоящего_  вреда  он  еще  не
дошел!
     Тогда он собрал "мерзавцев" и сказал им:
     - Пишите, мерзавцы, доносы!
     Обрадовались мерзавцы. Кому горе, а  им  радость.  Кружатся,  суетятся,
играют, с утра до вечера у них пир  горой.  Пишут  доносы,  вредные  проекты
сочиняют, ходатайствуют  об  оздоровлении...  И  все  это,  полуграмотное  и
вонючее, в кабинет к ретивому начальнику ползет. А он  читает  и  ничего  не
понимает. "Необходимо поначалу в барабаны бить и от сна обывателей  внезапно
пробуждать"  -  но  почему?  "Необходимо   обывателей   от   излишней   пищи
воздерживать" - но на какой предмет? "Необходимо Америку  снова  закрыть"  -
но, кажется, сие от меня не зависит? Словом сказать, начитался он по  горло,
а ни одной резолюции положить не мог.
     

[jew]

.
     Горе тому граду, в котором начальник без расчету резолюциями сыплет, но
еще того больше горе, когда начальник совсем никакой резолюции  положить  не
может!
     Снова он собрал "мерзавцев" и говорит им:
     - Сказывайте,  мерзавцы,  в  чем,  по  вашему  мнению,  настоящий  вред
состоит?
     И ответили ему "мерзавцы" единогласно:
     - Дотоле, по нашему мнению, _настоящего_  вреда  не  получится,  доколе
наша программа вся, во всех частях, выполнена не будет. А программа наша вот
какова. Чтобы мы, мерзавцы, говорили, а прочие чтобы  молчали.  Чтобы  наши,
мерзавцев, затеи и предложения  принимались  немедленно,  а  прочих  желания
чтобы оставлялись без рассмотрения. Чтоб нам, мерзавцам, жить было  повадно,
а прочим всем чтоб ни дна,  ни  покрышки  не  было.  Чтобы  нас,  мерзавцев,
содержали в холе и в неженье, а  прочих  всех  -  в  кандалах.  Чтобы  нами,
мерзавцами, сделанный вред за пользу считался, а прочими всеми,  если  бы  и
польза была принесена, то таковая за вред бы считалась.  Чтобы  об  нас,  об
мерзавцах, никто слова сказать не смел, а мы, мерзавцы, о ком вздумаем,  что
хотим, то и лаем! Вот коли все это неукоснительно выполнится, тогда  и  вред
настоящий получится.
     Выслушал он эти мерзавцевы речи, и хоть очень наглость ихняя ему не  по
нраву пришлась, однако видит, что люди  на  правой  стезе  стоят,  -  делать
нечего, согласился.
     - Ладно, - говорит, - принимаю вашу программу, синьоры мерзавцы. Думаю,
что вред от нее будет изрядный, но достаточный ли, чтоб  вверенный  край  от
него процвел, - это еще бабушка надвое сказала!
     Распорядился мерзавцевы речи на досках написать и ко всеобщему сведению
на площадях вывесить, а сам встал у окошка и ждет, что  будет.  Ждет  месяц,
ждет другой; видит: рыскают мерзавцы, сквернословят, грабят, друг дружку  за
горло рвут, а вверенный край  никак-таки  процвести  не  может!  Мало  того:
обыватели до того в норы уползли, что и достать их оттуда нет средств.  Живы
ли, нет ли - голосу не подают...
     Тогда он решился. Вышел из ворот и пошел прямиком. Шел, шел  и  наконец
пришел в большой город,  в  котором  главное  начальство  резиденцию  имело.
Смотрит - и глазам не верит! Давно ли в этом самом городе "мерзавцы" на всех
перекрестках программы выкрикивали, а "людишки" в норах хоронились - и вдруг
теперь  все  наоборот  сделалось!  Людишки  свободно  по  улицам  ходят,   а
"мерзавцы" спрятались... Что за причина такая?
     Начал он присматриваться и прислушиваться. Зайдет в трактир  -  никогда
так бойко не торговали! Пойдет в  калашную  -  никогда  столько  калачей  не
пекли! Заглянет в бакалейную лавку - верите ли, икры наготовиться не  можем!
Сколько привезут, столько сейчас и расхватают.
     - Да отчего же? - спрашивает, - какой такой _настоящий_  вред  вам  был
нанесен, от которого вы так ходко пошли?
     - Не от вреда это, - отвечают ему, -  а  напротив,  оттого,  что  новое
начальство все старые вреды отменило!
     Не верит. Отправился по начальству. Видит, дом,  где  начальник  живет,
новой краской выкрашен. Швейцар - новый, курьеры - новые. А наконец,  и  сам
начальник - с иголочки. От прежнего начальника вредом пахло, а от  нового  -
пользою. Прежний хоть и угрюмо смотрел, а ничего не видел, этот - улыбается,
а все видит.
     Начал ретивый начальник докладывать. Так и так; сколько ни делал вреда,
чтобы пользу принести, а вверенный край и о сю пору отдышаться не может.
     - Повторите! - не понял новый начальник.
     - Так и так, никаким манером до _настоящего_ вреда дойти не могу!
     - Что такое вы говорите?
     Оба разом встали и смотрят друг на друга.http://public-library.narod.ru/Saltykov.Mikhail/sovremennaya.html

[jew]

А это то,что пряталось за многоточием:

Пропала совесть. По-старому толпились люди на улицах и в театрах; по-старому они то догоняли, то перегоняли друг друга; по-старому суетились и ловили на лету куски, и никто не догадывался, что чего-то вдруг стало недоставать и что в общем жизненном оркестре перестала играть какая-то дудка. Многие начали даже чувствовать себя бодрее и свободнее. Легче сделался ход человека: ловчее стало подставлять ближнему ногу, удобнее льстить, пресмыкаться, обманывать, наушничать и клеветать. Всякую болесть вдруг как рукой сняло; люди не шли, а как будто неслись; ничто не огорчало их, ничто не заставляло задуматься; и настоящее, и будущее — все, казалось, так и отдавалось им в руки, — им, счастливцам, не заметившим о пропаже совести.
Совесть пропала вдруг... почти мгновенно! Еще вчера эта надоедливая приживалка так и мелькала перед глазами, так и чудилась возбужденному воображению, и вдруг... ничего! Исчезли досадные призраки, а вместе с ними улеглась и та нравственная смута, которую приводила за собой обличительница-совесть. Оставалось только смотреть на божий мир и радоваться: мудрые мира поняли, что они, наконец, освободились от последнего ига, которое затрудняло их движения, и, разумеется, поспешили воспользоваться плодами этой свободы. Люди остервенились; пошли грабежи и разбои, началось вообще разорение.
А бедная совесть лежала между тем на дороге, истерзанная, оплеванная, затоптанная ногами пешеходов. Всякий швырял ее, как негодную ветошь, подальше от себя; всякий удивлялся, каким образом в благоустроенном городе, и на самом бойком месте, может валяться такое вопиющее безобразие. И бог знает, долго ли бы пролежала таким образом бедная изгнанница, если бы не поднял ее какой-то несчастный пропоец, позарившийся с пьяных глаз даже на негодную тряпицу, в надежде получить за нее шкалик.
И вдруг он почувствовал, что его пронизала словно электрическая струя какая-то. Мутными глазами начал он озираться кругом и совершенно явственно ощутил, что голова его освобождается от винных паров и что к нему постепенно возвращается то горькое сознание действительности, на избавление от которого были потрачены лучшие силы его существа. Сначала он почувствовал только страх, тот тупой страх, который повергает человека в беспокойство от одного предчувствия какой-то грозящей опасности; потом всполошилась память, заговорило воображение. Память без пощады извлекала из тьмы постыдного прошлого все подробности насилий, измен, сердечной вялости и неправд; воображение облекало эти подробности в живые формы. Затем, сам собой, проснулся суд...
Жалкому пропойцу все его прошлое кажется сплошным безобразным преступлением. Он не анализирует, не спрашивает, не соображает: он до того подавлен вставшею перед ним картиною его нравственного падения, что тот процесс самоосуждения, которому он добровольно подвергает себя, бьет его несравненно больнее и строже, нежели самый строгий людской суд. Он не хочет даже принять в расчет, что большая часть того прошлого, за которое он себя так клянет, принадлежит совсем не ему, бедному и жалкому пропойцу, а какой-то тайной, чудовищной силе, которая крутила и вертела им, как крутит и вертит в степи вихрь ничтожною былинкою. Что́ такое его прошлое? почему он прожил его так, а не иначе? что такое он сам? — все это такие вопросы, на которые он может отвечать только удивлением и полнейшею бессознательностью. Иго строило его жизнь; под игом родился он, под игом же сойдет и в могилу. Вот, пожалуй, теперь и явилось сознание — да на что оно ему нужно? затем ли оно пришло, чтоб безжалостно поставить вопросы и ответить на них молчанием? затем ли, чтоб погубленная жизнь вновь хлынула в разрушенную храмину, которая не может уже выдержать наплыва ее?
Увы! проснувшееся сознание не приносит ему с собой ни примирения, ни надежды, а встрепенувшаяся совесть указывает только один выход — выход бесплодного самообвинения. И прежде кругом была мгла, да и теперь та же мгла, только населившаяся мучительными привидениями; и прежде на руках звенели тяжелые цепи, да и теперь те же цепи, только тяжесть их вдвое увеличилась, потому что он понял, что это цепи. Льются рекой бесполезные пропойцевы слезы; останавливаются перед ним добрые люди и утверждают, что в нем плачет вино.
— Батюшки! не могу... несносно! — криком кричит жалкий пропоец, а толпа хохочет и глумится над ним. Она не понимает, что пропоец никогда не был так свободен от винных паров, как в эту минуту, что он просто сделал несчастную находку, которая разрывает на части его бедное сердце. Если бы она сама набрела на эту находку, то уразумела бы, конечно, что есть на свете горесть, лютейшая всех горестей, — это горесть внезапно обретенной совести. Она уразумела бы, что и она — настолько же подъяремная и изуродованная духом толпа, насколько подъяремен и нравственно искажен взывающий перед нею пропоец.
.
— .

[jew]

«Нет, надо как-нибудь ее сбыть! а то с ней пропадешь, как собака!» — думает жалкий пьяница и уже хочет бросить свою находку на дорогу, но его останавливает близь стоящий хожалый.
— Ты, брат, кажется, подбрасыванием подметных пасквилей заниматься вздумал! — говорит он ему, грозя пальцем, — у меня, брат, и в части за это посидеть недолго!
Пропоец проворно прячет находку в карман и удаляется с нею. Озираясь и крадучись, приближается он к питейному дому, в котором торгует старинный его знакомый, Прохорыч. Сначала он заглядывает потихоньку в окошко и, увидев, что в кабаке никого нет, а Прохорыч один-одинехонек дремлет за стойкой, в одно мгновение ока растворяет дверь, вбегает, и прежде, нежели Прохорыч успевает опомниться, ужасная находка уже лежит у него в руке.
Некоторое время Прохорыч стоял с вытаращенными глазами; потом вдруг весь вспотел. Ему почему-то померещилось, что он торгует без патента; но, оглядевшись хорошенько, он убедился, что все патенты, и синие, и зеленые, и желтые, налицо. Он взглянул на тряпицу, которая очутилась у него в руках, и она показалась ему знакомою.
«Эге! — вспомнил он, — да, никак, это та самая тряпка, которую я насилу сбыл перед тем, как патент покупать! да! она самая и есть!»
Убедившись в этом, он тотчас же почему-то сообразил, что теперь ему разориться надо.
— Коли человек делом занят, да этакая пакость к нему привяжется, — говори, пропало! никакого дела не будет и быть не может! — рассуждал он почти машинально и вдруг весь затрясся и побледнел, словно в глаза ему глянул неведомый дотоле страх.
— А ведь куда скверно спаивать бедный народ! — шептала проснувшаяся совесть.
— Жена! Арина Ивановна! — вскрикнул он вне себя от испуга.
Прибежала Арина Ивановна, но как только увидела, какое Прохорыч сделал приобретение, так не своим голосом закричала: «Караул! батюшки! грабят!»
«И за что я, через этого подлеца, в одну минуту всего лишиться должен?» — думал Прохорыч, очевидно, намекая на пропойца, всучившего ему свою находку. А крупные капли пота между тем так и выступали на лбу его.
Между тем кабак мало-помалу наполнялся народом, но Прохорыч, вместо того, чтоб с обычною любезностью потчевать посетителей, к совершенному изумлению последних не только отказывался наливать им вино, но даже очень трогательно доказывал, что в вине заключается источник всякого несчастия для бедного человека.
— Коли бы ты одну рюмочку выпил — это так! это даже пользительно! — говорил он сквозь слезы, — а то ведь ты норовишь, как бы тебе целое ведро сожрать! И что ж? сейчас тебя за это самое в часть сволокут; в части тебе под рубашку засыплют, и выдешь ты оттоль, словно кабы награду какую получил! А и всей-то твоей награды было сто лозанов! Так вот ты и подумай, милый человек, стоит ли из-за этого стараться, да еще мне, дураку, трудовые твои денежки платить!
—
 

[Кисмет]

А это то,что пряталось за многоточием:

Совершенно верно.Большой писатель,мыслитель ,нравоучитель и наставник обличал человеческие
мерзости, какого бы племени это не касалось.Большой талант,большая совесть.