Россия

[диоген]

Едва ли возможно со всей определенностью решить вопрос о том, почему это
внушительнейшее большинство не желало распада страны, — в силу идеологической
инерции или из-за понимания или хотя бы предчувствия тех утрат и бедствий, к
которым приведет ликвидация великой державы. Но так или иначе ясно, что
общества, способного проявить свою силу, в стране не было, ибо в августе 1991-го
ГКЧП, чьи цели соответствовали итогам референдума, не получил никакой реальной
поддержки, а "беловежское соглашение" декабря того же года не вызвало ни
малейшего реального сопротивления...

В начале этого размышления речь шла об идеологах, которые считают существование
СССР непонятно каким образом продолжавшейся три четверти столетия утопией;
однако именно проект превращения России в страну западного типа является
заведомо утопическим.
Нынешние СМИ постоянно вещают о единственном, но якобы вполне реализованном в
России западном феномене — свободе слова. Есть основания согласиться, что с
внешней точки зрения мы не только сравнялись, но даже превзошли в этом плане
западные страны; так, СМИ постоянно и крайне резко "обличают" любых властных
лиц, начиная с президента страны. Но слово, в отличие от Запада, не переходит в
дело. Из-за отсутствия обладающего реальной силой общества эта свобода предстает
как чисто формальная, как своего рода игра в свободу слова (правда, игра,
ведущая к весьма тяжелым и опасным последствиям — к полнейшей дезориентации и
растерянности населения).

Возможно, мне возразят, указав на отдельные факты отставки тех или иных
должностных лиц, подвергнутых ранее резкой критике в СМИ. Но едва ли есть
основания связывать с этой критикой, скажем, быстротечную (совершившуюся в
продолжение немногим более года) смену четырех глав правительства страны в
1998—1999 годах; для населения эти отставки были не более или даже, пожалуй,
менее понятными, чем в свое время подобного рода отставки в СССР.
Впрочем, и сами СМИ постоянно утверждали, например, что страной реально и
поистине неуязвимо управляла малочисленная группа лиц, которую назвали "семьей"
(причем, в отличие от состава верховной власти в СССР, даже не вполне ясен
состав сей группы).

Многие — причем самые разные — идеологи крайне недовольны таким положением
вещей. Однако в стране, где отсутствует общество, иначе и не могло и не может
быть. И беда заключается вовсе не в самом факте наличия в стране узкой по
составу верховной власти, а в том, куда и как она ведет страну. Начать с того,
что власть — как это ни дико — занималась, по сути дела, самоуничтожением, ибо
из года в год уменьшала экономическую мощь государства. Даже в США, которые
можно назвать наиболее "западной" по своему устройству страной, государство (в
лице федерального правительства) забирает себе около 25% валового национального
продукта (ВНП) и распоряжается этим громадным богатством (примерно 1750 млрд
долл.) в своих целях; еще около 15% ВНП вбирают бюджеты штатов. Между тем бюджет
РФ в текущем году составляет, по официальным данным, всего лишь 10% ВНП!
И другая сторона дела, — в сущности также оставляющая дикое впечатление. Сама
реальность российского бытия заставила президента и его окружение
сосредоточивать (или хотя бы пытаться сосредоточивать) в своих руках всю полноту
власти. Однако в то же время эта "верхушка", — в конце концов однотипная с той,
которая правила СССР (разумеется, не по результатам деятельности, а по своей
"властности"), — утверждала, что РФ необходимо превратить в страну западного
типа, и даже вроде бы предпринимала усилия для достижения сей цели, — хотя, как
уже сказано, из-за отсутствия в стране общества цель эта заведомо утопична.
* * *

[диоген]

И последнее. В начале было отмечено, что достаточно широко распространено
представление, согласно которому крушение 1991 года — результат "победы" Запада
в "холодной войне" с СССР. Как известно, подобным образом толкуется нередко и
крах 1917 года, который был-де вызван неуспехами (подчас говорят даже о
"поражении") России в длившейся уже более двух с половиной лет войне.
Нет сомнения, что война сыграла очень весомую роль в Февральском перевороте, но
она все же была существеннейшим обстоятельством, а не причиной краха. Следует,
помимо прочего, учитывать, что неуспехи в войне сильно преувеличивались ради
дискредитации "самодержавия". Ведь враг к февралю 1917 года занял только Царство
Польское, часть Прибалтики и совсем уж незначительные части Украины и
Белоруссии. А всего за полгода до Февраля завершилось блестящей победой наше
наступление в южной части фронта, приведшее к захвату земель Австро-Венгерской
империи (так называемый Брусиловский прорыв).

Стоит в связи с этим вспомнить, что в 1812 году враг захватил Москву, в 1941-м
стоял у ее ворот, а в 1942-м дошел до Сталинграда и Кавказского хребта, но ни о
каком перевороте не было тогда и речи. Так что война 1914—1917 годов —
способствовавшая (и очень значительно) ситуация, а не причина краха. Суть дела
была, о чем уже говорилось, в той утрате веры в существующую власть
преобладающим большинством населения (и, что особенно важно, во всех его слоях,
включая самые верхние), — утрате, которая ясно обнаружилась и нарастала с самого
начала столетия.

Другое дело, что война была всячески использована для разоблачения власти —
вплоть до объявления самых верховных лиц вражескими агентами, чем с конца 1916
года занимался не только капиталистьно-кадетский лидер П. Н. Милюков, но и
предводитель монархистов В. М. Пуришкевич!

Едва ли верно и представление о том, что крах 1991 года был по своей сути
поражением в "холодной войне", хотя последняя, несомненно, сыграла весьма и
весьма значительную роль. Она длилась четыре с половиной десятилетия и даже еще
при Сталине пропаганда западных "радиоголосов", несмотря на все глушилки,
доходила до миллионов людей. И вполне можно согласиться с тем, что достаточно
широкие слои интеллигенции, которая и до 1917 года и после как бы не могла не
быть в оппозиции к государству (ведь, как говорилось выше, она — своего рода
аналог общества, которое в странах Запада всегда готово противустать
государству), "воспитывались" на западной пропаганде.

Но, как представляется, нет оснований считать "западническую" интеллигенцию
решающей силой, те или иные действия которой привели к крушению СССР. Решающее
значение имело, пожалуй, бездействие почти 20 миллионов членов КПСС, из которых
только треть имела высшее образование, — к тому же (об этом уже шла речь) далеко
не всякий получивший образование человек принадлежит к тому идеологически
активному слою, который называется интеллигенцией. Эта громадная "армия",
которой в тот момент, кстати сказать, фактически ничто не угрожало, без всякого
заметного сопротивления сошла со сцены, — что уместно объяснить именно утратой
веры в наличную власть, к которой составлявшие эту армию люди в конечном счете
были причастны как члены "правящей" партии*.

Это толкование, конечно же, предстанет в глазах множества людей, в сознание
которых внедрено принципиально политико-экономическое объяснение хода истории, в
качестве не "научного". Но необходимо напомнить, что сам Карл Маркс признавал,
что его "материалистическое понимание истории" основывалось на изучении истории
Англии и всецело применимо только к ней. А в Англии парламент, выражавший
прагматические (то есть прежде всего экономические) интересы индивидов,
составляющих общество, существовал еще с XIII века; не раз писал Маркс и о том,
что в странах Азии (и, добавлю от себя, в России-Евразии) дело обстояло
принципиально по-иному.

И в высшей степени показательно, что те представители западной философии
истории, которые стремились основываться на осмыслении опыта не только Запада,
но и мира в целом — как, например, широко известный англичанин Арнольд Тойнби, —
отнюдь не склонны к политико-экономическому пониманию исторического развития
мира в целом.

...Я стремился доказать, что основой поистине мгновенного крушения, которое
пережила около десятилетия назад наша страна, явилась не политико-экономическая
реальность того времени, а своего рода извечная "специфика" России-Евразии,
каковая со всей очевидностью обнаружила себя еще четырьмя столетиями ранее — в
пору так называемого Смутного времени.

[Манилов]

http://situation.ru/app/j_art_57.htm
Это материал поясняющий наше сельское хозяйство..Скудность которого определяло нашу историю..

[диоген]

Ну то что ты дурак давно всем известно..Видиш ли ПРОФЕСОР Милов опирается на факты..Непонятно что и звать никак..На желание..Ограбить и слинять..Так вот..Всем остальным ..Нам это нужно..?

[диоген]

Вот свидетельство о русской деревне немецкого управляющего..
*  А.Н. Энгельгардт "12 писем из деревни"


* У меня нет правильно организованной раздачи печеного хлеба нищим с веса, как это делается, или, лучше сказать, делалось, в некоторых гос¬подских домах. У меня просто в застольной старуха подает «кусочки», подобно тому, как подают кусочки в каждом крестьянском дворе, где есть хлеб, — пока у крестьянина есть свой или покупной хлеб, он, до последней ковриги, подает кусочки. Я ничего не приказывал, ничего не знал об этих кусочках. Старуха сама решила, что «нам» следует подавать кусочки, и подает.
* В нашей губернии, и в урожайные годы, у редкого крестьянина хватает своего хлеба до нови; почти каждому приходится прикупать хлеб, а кому купить не на что, те посылают детей, стариков, старух в «кусочки» по¬бираться по миру. В нынешнем же году у нас полнейший неурожай на все: рожь уродилась плохо и переполнена была метлой, костерем, сивцом; яровое совсем пропало, так что большею частью только семена вернули; корму — вследствие неурожая яровой соломы и плохого урожая трав от бездождия — мало, а это самое трудное для крестьян, потому что при недостатке хлеба самому в миру можно еще прокормиться кое-как кусоч¬ками, а лошадь в мир побираться не пошлешь. Плохо, — так плохо, что хуже быть не может. Дети еще до Кузьмы-Демьяна (1-го ноября) пошли в кусочки. Холодный Егорий (26-го ноября) в нынешнем году был го¬лодный — два Егорья в году: холодный (26-го ноября) и голодный (23-го апреля). Крестьяне далеко до зимнего Николы приели хлеб и начали покупать; первый куль хлеба крестьянину я продал в октябре, а мужик, ведь известно, покупает хлеб только тогда, когда замесили последний пуд домашней муки. В конце декабря ежедневно пар до тридцати проходило побирающихся кусочками: идут и едут, дети, бабы, старики, даже здоровые ребята и молодухи. Голод не свой брат: как не поеси, так и святых продаси. Совестно молодому парню или девке, а делать нечего, — надевает суму и идет в мир побираться. В нынешнем году пошли в кусочки не только дети, бабы, старики, старухи, молодые парни и девки, но и многие хозяева. Есть нечего дома, — понимаете ли вы это? Сегодня съели последнюю ковригу, от которой вчера подавали кусочки побирающимся, съели и пошли в мир. Хлеба нет, работы нет, каждый и рад бы работать, просто из-за хлеба работать, рад бы, да нет работы. Понимаете — нет работы. [А члены Ленинградского собрания сельских хозяев 10 говорят, что «самое боль¬ное место в хозяйстве настоящего времени составляет бесспорно дорого¬визна рабочих рук» * .] 11 «Побирающийся кусочками» и «нищий» — это два совершенно разных типа просящих милостыню. Нищий — это спе¬циалист; просить милостыню — это его ремесло. Он, большею частью, не имеет ни двора, ни собственности, ни хозяйства и вечно странствует с места на место, собирая хлеб, и яйца, и деньги. Нищий все собранное натурой — хлеб, яйца, муку и пр. — продает, превращает в деньги. Нищий, большею частью калека, больной, неспособный к работе человек, немощный старик, дурачок. Нищий одет в лохмотья, просит милостыню громко, иногда даже назойливо, своего ремесла не стыдится. Нищий — божий человек. Нищий по мужикам редко ходит: он трется больше около купцов и господ, ходит по городам, большим селам, ярмаркам. У нас настоящие нищие встречаются редко — взять им нечего. Совершенно иное побирающийся «кусочками».

[диоген]

». Это крестьянин из окрестностей. Предложите ему работу, и он тотчас же возьмется за нее и не будет более ходить по кусочкам. Побирающийся кусочками одет, как всякий крестьянин, иногда даже в новом армяке, только холщевая сума через плечо; соседний же крестьянин и сумы не одевает — ему совестно, а приходит так, как будто случайно без дела зашел, как будто погреться, и хозяйка, щадя его стыд¬ливость, подает ему незаметно, как будто невзначай, или, если в обеденное время пришел, приглашает сесть за стол; в этом отношении мужик уди¬вительно деликатен, потому что знает, — может, и самому придется идти в кусочки. От сумы да от тюрьмы не отказывайся. Побирающийся ку¬сочками стыдится просить и, входя в избу, перекрестившись, молча стоит у порога, проговорив обыкновенно про себя, шепотом: «Подайте, Христа ради». Никто не обращает внимания на вошедшего, все делают свое дело или разговаривают, смеются, как будто никто не вошел. Только хозяйка идет к столу, берет маленький кусочек хлеба, от 2-х до 5-ти квадратных вершков, и подает. Тот крестится и уходит. Кусочки подают всем одина¬ковой величины — если в 2 вершка, то всем в 2 вершка; если пришли двое за раз (побирающиеся кусочками ходят большею частью парами), то хозяйка спрашивает: «вместе собираете?»; если вместе, то дает кусочек в 4 вершка; если отдельно, то режет кусочек пополам.
* У побирающегося кусочками есть двор, хозяйство, лошади, коровы, овцы, у его бабы есть наряды — у него только нет в данную минуту хлеба; когда в будущем году у него будет хлеб, то он не только не пойдет побираться, но сам будет подавать кусочки, да и теперь, если, перебившись с помощью собранных кусочков, он найдет работу, заработает денег и купит хлеба, то будет сам подавать кусочки. У крестьянина двор, на три души надела, есть три лошади, две коровы, семь овец, две свиньи, куры и проч. У жены его есть в сундуке запас ее собственных холстов, у невестки есть наряды, есть ее собственные деньги, у сына новый полушубок. С осени, когда еще есть запас ржи, едят вдоволь чистый хлеб и разве уже очень расчетливый хозяин ест и по осени пушной хлеб — и таких я видел. Придет нищий — подают кусочки. Но вот хозяин замечает, что «хлебы коротки» Едят поменьше, не три раза в сутки, а два, а потом один.

[диоген]

. При¬бавляют к хлебу мякины. Есть деньги, осталось что-нибудь от продажи пенечки, за уплатой повинностей, — хозяин покупает хлеба. Нет денег — сбивается как-нибудь, старается достать вперед под работу, призанять. Какие проценты платят при этом, можно видеть по тому, что содержатель соседнего постоялого двора, торгующий водкой, хлебом и прочими необ¬ходимыми для мужика предметами и отпускающий эти предметы в долг, сам занимает на оборот деньги, для покупки, например, ржи целым вагоном, и платит за один месяц на пятьдесят рублей два рубля, то есть 48 %. Какой же процент берет он сам? Когда у мужика вышел весь хлеб и нечего больше есть, дети, старухи, старики, надевают сумы и идут в кусочки побираться по соседним деревням. Обыкновенно на ночь маленькие дети возвращаются домой, более взрослые возвращаются, когда наберут по¬больше. Семья питается собранными кусочками, а что не съедят, сушат в печи про запас. Хозяин между тем хлопочет, ищет работы, достает хлеба. Хозяйка кормит скот — ей от дому отлучиться нельзя; взрослые ребята готовы стать в работу чуть не из-за хлеба. Разжился хозяин хлебом, дети уже не ходят в кусочки, и хозяйка опять подает кусочки другим. Нет возможности достать хлеба, — за детьми и стариками идут бабы, молодые девушки и уже самое плохое (это бывает с одиночками), сами хозяева; случается, что во дворе остается одна только хозяйка для при¬смотра за скотом. Хозяин уже не идет, а едет на лошади. Такие проби¬раются подальше, иногда даже в Орловскую губернию. Нынче в средине зимы часто встречаем подводу, нагруженную кусочками, и на ней мужика с бабой, девкой или мальчиком. Побирающийся на лошади собирает ку¬сочки до тех пор, пока не наберет порядочную подводу; собранные кусочки он сушит в печи, когда его пустят ночевать в деревне. Набрав кусочков, он возвращается домой, и вся семья питается собранными кусочками, а хозяин в это время работает около дома или на стороне, если представится случай. Кусочки на исходе — опять запрягают лошадь и едут побираться. Иной так всю зиму и кормится кусочками, да еще на весну запас соберет; иногда, если в доме есть запас собранных кусочков, подают из них. Весной, когда станет тепло, опять идут в кусочки дети и бродят по ближайшим деревням. Хозяевам же весной нужно работать — вот тут-то и трудно перебиться. Иначе как в долг, достать негде, а весной опять повинности вноси. Станет теплее, грибы пойдут, но на одних грибах плохо работать. Хорошо еще, если только хлеба нет. Нет хлеба — в миру прокормиться можно кое-как до весны. С голоду никто не помирает, благодаря этой взаимопомощи кусочкам.

[диоген]

. «Были худые годы», — говорила мне нынешнею осенью одна баба, у которой в октябре уже не было хлеба, «думали, все с голоду помрем, а вот не померли; даст Бог и нынче не помрем. С голоду никто не умирает». Но вот худо, когда не только хлеба, но и корму нет для скота, как нынче. Скот в миру не прокормишь.
* Вот выдержка из письма одного крестьянина к сыну, который на¬ходился в Москве * на заработках (письмо сочинено самим крестьяни¬ном): «Милый сын В. И., свидетельствуем мы тебе нижайшее почтение и уведомляем мы тебя, что у нас в доме так плохо, так худо, как хуже быть не может, — нет ни корму, нет ни хлеба, словом сказать, нет ничего, сами хоть миром питаемся кое-как, а скот хоть со двора гони в чистое поле. Купить не за что, денег нет ни гроша и сам не знаю как быть». Нынешний год такая бескормица, что теперь в марте не ездят в кусочки на лошадях, как ездили в средине зимы, потому что кусочки подают, а для лошади никто клочка сена не даст. Из всего сказанного ясно, что «побирающийся кусочками» не нищий — это просто человек, у которого нет хлеба в данную минуту; ему нельзя сказать «Бог подаст», как говорят нищему, если не желают подать; ему говорят: «сами в кусочки ходим», если не могут подать; он, когда справится, сам подает, а нищий никому не подает. Не подать кусочек, когда есть хлеб, — грех. Поэтому и старуха стала подавать кусочки, не спросясь у меня, и я думаю, что если бы я запретил ей подавать кусочки, то она бы меня выбранила, да, пожалуй, и жить бы у меня не стала.
* Кусочки старуха подает всем одинаковой величины — только солдатам (отставным, бессрочным, отпускным) старуха подает побольше, кажется, потому, что солдатам запрещается или запрещалось прежде (я этого на¬верно не знаю) просить милостыню.

[диоген]

Как видите небыло кисельных берегов..А был постоянный голод..

[диоген]

Юрий Мухин   
 
Наука управлять людьми. Изложение для каждого      



Запад

     
    Наше государство расположено в центре материка, со всех сторон окружено другими государствами и почти нигде не имеет и не имело с ними естественных границ. Последнее время СССР был самым большим государством по площади на планете, но было так не всегда. Россия начиналась с небольшой территории на северо-западе страны и формировалась в течение сотен лет непрерывного движения на юг и восток.
    Жить в России нелегко и по географическим, и по климатическим условиям. Короткое, хотя часто и жаркое лето сменяется длинной и очень холодной зимой. Это требует строительства теплых жилищ, но главное — их обогрева. Преодоление огромных расстояний связано с большими затратами энергии. Даже царские гонцы на дорогу из конца в конец государства тратили годы.
    Императрица Елизавета, взойдя на престол, послала на Камчатку своего курьера Шахтурова, чтобы он не позже чем через полтора года, к ее коронации привез •"шесть пригожих, благородных камчатских девиц". Императрица слабо представляла себе размеры государства и трудности передвижения по его просторам: только через 6 лет гонец с отобранными девицами смог достичь Иркутска. Там у него кончились деньги, да, видимо, и девиц он действительно отобрал пригожих, так как к тому времени они уже все были или с детьми, или беременны. Несчастный гонец, понимая, что он безнадежно запоздал, запросил из Иркутска Ленинград: что же ему делать с «девицами»?
    Жить в нашем государстве значительно труднее, значительно дороже, чем в любом другом. Урожаи из-за сурового климата были существенно меньше, чем в других странах, а следовательно, пахать, сеять и убирать надо было и больше, и дольше. По сравнению с гражданами других государств житель России тратил (и тратит сейчас) в несколько раз больше труда только на то, чтобы просто выжить. И тем не менее никто так не любил свою Родину, как русские, никакой другой народ так мало не уезжал в другие страны, никто так не тосковал за границей по Родине, как они. Это лирическое отступление можно дополнить, заметив, что мало кто в мире так любил свободу, как они, и мало у кого свободолюбие подвергалось столь жестоким испытаниям.
    И дело здесь вот в чем. На западе от России всегда жили оседлые народы. Они строили города и села, сеяли хлеб и производили сталь. Эти народы были объединены в государства, и главы этих государств, руководствуясь теми или иными соображениями, вели между собой нескончаемые войны. Нападали они и на Россию. Особенностью войн с Западом было то, что тогда ни один противник не оставался без наказания, а войны эти по сути были в основном не на уничтожение, а грабительские. Если западные короли посылали войска захватить или ограбить города России, то, выдержав натиск, русские цари или князья вели войска в западные страны и в свою очередь грабили западные города. Было абсолютно точно известно, где живет агрессор, и он не мог укрыться от возмездия. Войны оседлых народов на ранних стадиях цивилизации характеризовались рядом особенностей. Целью войн был грабеж, это было законно и соответствовало обычаям тех времен, но уничтожение населения не поощрялось, так как было бессмысленным. Действительно: зачем, захватив вражеский город и приняв его жителей в свое подданство, надо было убивать его жителей? Кто бы тогда платил налоги на содержание короля и его армии? Зачем надо было убивать пленных солдат и рыцарей, если их можно было нанять в свою армию и не тратить деньги на обучение новых?

[диоген]

На Западе война стала основным делом, промыслом, а нередко и развлечением королей, герцогов, баронов. Были разработаны правила ведения войны, и в чем-то они были сродни теперешним футбольным. Три штурма крепости давали законное право ее защитникам сдаться, при этом они не испытывали ни мук совести, ни позора. Рыцарь заключал с королем (оммаж) или герцогом договор, в котором оговаривалось, где и сколько рыцарь будет ему служить и сколько за это получать. В качестве платы обычно давались города и села, жизнью населения которых нанятые рыцари могли распоряжаться. Жалобы на рыцарей судами не принимались. Служба королю была ограничена во времени, например два месяца в году, а иногда и 40 дней. Закончил король войну или нет, для рыцаря не имело значения. Он мог с войны уехать. Переход от одного сюзерена к другому не возбранялся. Если рыцарю другой король или герцог предлагали большую плату, то он возвращал взятое на старой службе и шел к новому сюзерену. Но в бою рыцарь как честный человек был обязан драться за своего короля, не жалея жизни, правда, до тех пор, пока был жив и свободен его король. Король обычно находился у штандарта, и рыцарь сражался до тех пор, пока королевский штандарт был виден. Если штандарт падал, это означало, что король или убит, или пленен, тогда рыцарь мог без зазрения совести и без ущерба для чести бежать с поля боя. Например, устав довольно строгого в отношении дисциплины ордена тамплиеров требовал от рыцаря не покидать поля боя даже в случае поражения, пока над ним развевался штандарт ордена. И лишь после того, как он упал, "рыцарю можно искать спасения там, где Бог поможете.
    В этих «состязаниях» мирным жителям отводилась роль зрителей, оплачивающих их стоимость. На жизнь их никто, как правило, не покушался, хотя, конечно, на войне, как на войне, и их тоже могли грабить прямо или налагая контрибуцию. Например, когда король Швеции осадил столицу Дании, то датчане, не имея возможности из-за осады продавать продовольствие войскам своего короля, продавали его без всяких колебаний вражеским войскам, поскольку вражескими они были только для короля, а им было безразлично, и кому продавать, и кому платить налоги — этому королю или другому.
    Вступление в город войск, и своих, и неприятельских, рассматривалось горожанами как грандиозное шоу. Французский офицер так описывает вступление наполеоновских войск в Вену в 1805 году: «Жители обоих полов теснились в окнах; красивая национальная гвардия, расположенная на площадях в боевом порядке, отдавала нам честь, их знамена склонялись перед нашими, а наши орлы — перед их знаменами. Ни малейший беспорядок не нарушал этого необыкновенного зрелища.» Но и Париж в 1813 году не останется в долгу: как только стало известно, что капитуляция подписана и штурма не будет, нарядная веселая толпа заполняет бульвары для встречи победителей.

[диоген]

Долгое время примерно по таким же правилам жили и россияне. Они были более свободолюбивы: они весьма относительно признавали над собой княжескую власть, не говоря уж о власти какого-нибудь рыцаря. Первое время они даже не были вассалами князя, а принимали его на службу, чтобы он с помощью своей дружины защищал их от врагов и разбойников. И если жителям города князь не нравился, то его просто изгоняли и подыскивали себе нового. Так же и князья признавали власть великого князя над собой от случая к случаю, непрерывно враждуя с ним и между собой, как сказали бы сейчас наши мудраки, отстаивая свой суверенитет. Разумеется, бесконечные междуусобные войны велись по тем же футбольным правилам ведения войны, что были приняты и на Западе у других оседлых народов. Но были и исключения. Так, например, для России очень ценной военной добычей были пленные. Ими торговали, но главным образом их переселяли с захваченных земель в Россию. В частности, Москва началась с поселения пленных, захваченных в одном из набегов на венгерские земли. Кстати, и на Западе были исключения, особенно в период, когда войны носили религиозно-мистический характер. Так, германскими племенами было полностью уничтожено племя пруссов, от которых осталось только название самой земли Пруссия.
    В целом на Руси действовали правила и обычаи ведения войны, характерные для Европы, и почти такие же социальные обычаи, только ни князья, ни их люди (дружина) не имели такой власти над русскими, как короли и дворяне на Западе. Горожане приглашали их на службу, но могли и выгнать. Это было не всегда справедливо, например новгородцы изгнали из города Александра Невского, но это было. Никто не рассматривал волю князей как божью волю, на них смотрели как на военных специалистов. Как нанимали в Константинополе архитекторов строить себе церкви, так нанимали и князей себя охранять.

[диоген]

Часть пропускаю… И перехожу сразу к Московии..
Умом Россию не понять?

     
    Может ли Россию понять житель Запада? Может ли понять Россию американец, для которого, по-видимому, до сих пор война — это любимая забава Рэмбо? Могут ли нас понять те, которые в 1945 году, испытав удар издыхающей армии Гитлера в Арденнах (удара, в результате которого погибло всего до 9 тысяч американских солдат; я думаю, слово «всего» правомерно для масштабов той войны), слезно запросили помощи у не готового к наступлению Советского Союза? Могут ли понять Россию наши отечественные мудраки, для которых единственная мудрость — это смотреть на все глазами Запада?
    Историк Ключевский подсчитал, что с 1228 по 1462 год, в период, когда формировался великорусский народ, Русь пережила 160 внешних войн. В XVI веке Русь 43 года воевала с Речью Посполитой, Ливонским Орденом и Швецией, одновременно защищаясь от набегов монголо-татар. Да каких набегов! В 1571 году крымский хан Давлет-Гирей сжег Москву, и, согласно летописям, тогда погибло до 800 000 человек. Наверное, это преувеличение, но летописи дают такие подробности: хоронить мертвых не было ни сил, ни возможностей, трупы сбрасывали в реку, «Москва-река мертвых не пронесла: нарочно поставлены были люди спускать трупы вниз по реке; хоронили только тех, у которых были приятели». Какие реки, протекающие через столицы западных государств, видели подобное? Сена, Темза, Потомак?
    В XVII веке Россия воевала 48 лет, в XVIII веке — 56 лет!
    Жестокие войны, в большинстве своем направленные на уничтожение русских, стали правилом, жизнью России, а мир… мир — исключением из правила.
    Конечно, в таких условиях за эти столетия у русских выработалось свое мировоззрение, свой взгляд на свободу, на демократию. Пятьсот лет — это достаточный срок для того, чтобы что-то понять и чему-то научиться. Демократия — это строй, при котором власть в данной стране в руках народа. Однако по критериям мудрости, принятым на Западе, народом считается каждый человек. Считается, что это мудро, и, естественно, каждый мудрак и там, и у нас тоже придерживается этого же мнения. Поэтому демократическим считается государство, удовлетворяющее желаниям большинства той части населения, которая имеет возможность требовать. Когда толпа мудраков требует: «Не хотим этого короля, а хотим другого!», — то с точки зрения мудрака — это вершина демократии. Мудрак рассуждает так: «Король — это глава государственного аппарата, и если мы подберем короля, который будет служить народу, то есть лично нам, мудракам, то такой король и такой государственный аппарат будут демократичными». Такова мудрацкая логика, и такой она была во всех государствах и в России до порабощения ее монголо-татарами.
    Кстати, и во время монголо-татарского рабства на Руси были места, куда ордынцы не добрались из-за глухих лесов и болот, например Новгород. Поэтому там мудрацкая демократия существовала очень долго. Когда город подвергался нападениям Литвы или Ордена, новгородцы приглашали для своей защиты опытного в боях князя Александра Невского. Но когда князь отбивал нападение врага, его почти сразу изгоняли из города. Мудракам — новгородцам не нравился крутой нрав Александра, заставлявшего жителей тратить излишние по их мнению силы на оборону города. Тем не менее и старые, и новые наши историки-мудраки всегда говорят о Новгороде как образце народной демократии.

[диоген]

Постоянная угроза смерти или рабства изменила представления русских о демократии. Стала подвергаться сомнению логика мудраков, которая выражалась следующим образом: «Если народ — это я, то служить я должен сам себе, то есть своей чести и своей славе. И если во имя своей чести мне надо умереть, я умру, так как этим прославлю себя, а в себе свой народ. Но если мне предстоит погибнуть, но ни чести, ни славы моя гибель мне не принесет, то вместе со мной умрет мой народ. Это бессмысленно. Лучше сдаться на милость победителя, тогда я спасу себя и в себе народ. Идти в бой и на смерть, в том числе, и на такую смерть, которая не принесет ни чести, ни славы, меня заставляет государство и его глава — царь, князь. Чем больше я буду рабом государства, тем больше я буду подвергать себя лишениям и смертельному риску. А чем более я буду свободен от государства, тем больше буду служить себе и в себе народу, следовательно, тем больше я демократ!»
    Но для русича сдача в плен почти без вариантов означала либо смерть, либо рабство. Это продолжалось столетиями, то есть было время все обдумать. И постепенно образ мыслей русских стал меняться и стал примерно таким: «А народ ли я, один человек? А может быть, народ — это все живущие в моей стране, в том числе и дети, в том числе и еще не родившиеся дети моих детей? Тогда я не народ, я только частица народа. И если я хочу быть демократом, то мне нужно служить не себе, а всему народу. При этом, если я испытываю лишения, то это еще не значит, что народ испытывает их, мои лишения могут обернуться отсутствием лишений у моих детей. Если я умираю, защищая свою страну, то вместе со мной умирает только очень малая частица народа, а народ будет жить, так как я спас его своей смертью. И не важно, умер ли я на глазах восхищенных моим героизмом или незаметно, в мучениях скончался от болезней в осажденной крепости. Враг, стоящий под ее стенами, не пройдет в глубь моей страны, не будет убивать мой народ. Но если я сдамся, то враг, не сдерживаемый мною, пойдет убивать мой народ дальше».
    Вот свидетельство ливонского летописца Рюссова: «Русские в крепости являются сильными боевыми людьми. Происходит это от следующих причин. Во-первых, русские — работящий народ: русский в случае надобности неутомим во всякой опасной и тяжелой работе, днем и ночью, и молится Богу о том, чтобы праведно умереть за своего государя. Во-вторых, русский с юности привык поститься и обходиться скудной пищей; если только у него есть вода, мука, соль и водка, то он долго может прожить ими, а немец не может. В-третьих, если русские добровольно сдадут крепость, как бы ничтожна она ни была, то не смеют показаться в своей земле, так как их умерщвляют с позором; в чужих же землях они не могут, да и не хотят оставаться. Поэтому они держатся в крепости до последнего человека, скорее согласятся погибнуть до единого, чем идти под конвоем в чужую землю. Немцу же решительно все равно где бы ни жить, была бы только возможность вдоволь наедаться и напиваться. В-четвертых, у русских считалось не только позором, но смертным грехом сдать крепость».

[диоген]

Да, жестокое монголо-татарское иго научило русских думать так: «Если я демократ, то я должен быть рабом своего народа и отдать ему все. На службу народу нас организует государство и его глава — царь. Следовательно, я должен быть не наемником, а рабом, добросовестным рабом государства и царя. Только став рабом народа, я освобожу народ от любого гнета, и он будет свободным. Но мудраки считают народом только себя лично и хотят быть, как на Западе, свободными от службы и ему (народу), и государству. Чем их больше, тем больше тягот и по защите народа, и по защите их, мудраков, падает на меня, на раба народа. Это несправедливо. И если царь действительно служит народу, как и я, то он должен либо заставить мудраков служить народу, как это делаю я, либо уничтожить, чтобы другим было неповадно становиться мудраками и перекладывать на меня, раба народа, все трудности и опасности службы».
     
    Таким образом, трехсотлетнее монголо-татарское иго привело к тому, что все больше и больше россиян по своему мировоззрению становились истинными демократами — рабами своего народа и своего государства.
    Между прочим, подобный образ мыслей был не понятен не только на Западе, но и большинству наших историков. Сложилось устойчивое мнение, что Россия — страна рабов (и это правильно), но мало кто понимал, чьи это рабы, кому они служат. Считалось, что русский не может жить без плети. При этом историки и исследователи обходили вниманием то, что за пятьсот лет после рабства русские не склонили головы ни перед кем, ни один захватчик не смог поставить их на колени, в то время как почти все западные страны по паре раз в столетие были в роли побежденных. Причем Русь была свободной даже тогда, когда численность ее населения была вдвое меньше, чем численность любого их западного государства-соседа.
    Что касается плети, то на Западе не понимали, кому она предназначается, не понимали, что раб-россиянин, раб своего народа, меньше всего боится этой плети, так как она в идее своей не ему предназначалась. Правда, доставалось этой плетью и преданным рабам, но лишь тогда, когда в руки ее брали холуи-мудраки, желающие показать свою мудрость и преданность царю. Такое бывало, и от этого ненависть россиян-рабов к мудракам возрастала еще больше.
    Сейчас наши мудраки-демократы, ненавидящие Ивана Грозного, указывают, что в его царствование были казнены от 4 до 5 тысяч князей, бояр и прочей тогдашней интеллигенции. Но ведь Иван Грозный давно умер и, чтобы правильно оценить личность Грозного, надо выяснить, как относились к нему его современники. Иван Грозный вел очень неудачные войны с польским королем Стефаном Баторием, в рядах последнего дрался наблюдательный немец Гейденштейн. Впоследствии он писал о Грозном: «Тому, кто занимается историей его царствования, тем более должно казаться удивительным, что при такой жестокости могла существовать такая сильная к нему любовь народа, любовь, с трудом приобретаемая прочими государями только посредством снисходительности и ласки. Причем должно заметить, что народ не только не возбуждал против него никаких возмущений, но даже высказывал во время войны невероятную твердость при защите и охране крепостей, а перебежчиков вообще очень мало. Много, напротив, нашлось во время этой войны таких, которые предпочли верность князю, даже с опасностью для себя, величайшим наградам».
    Иван Грозный так и остался для мудраков кровопийцей, а в сказаниях народа — очень добрым царем. Историк Ключевский, исходя из этого примера, делает такой вывод: вот, дескать, русский народ — очень незлобивый народ. Но это не так. Русские в своей ярости жестоки и злы. Но у раба-русского не может не вызвать добрых чувств раб-царь, царь — раб своего народа.
    Идею о том, что русские — рабы своего царя, своего государства, не могут понять наши мудраки. Упорство русских при защите своего Отечества они объясняют боязнью царя или государства. Это и понятно: ведь мудрак все мерит на свой аршин, царя и государства страшно боится, так как не хочет им служить. Мудрак обычно говорил: «Россияне потому так упорно защищались, что иначе царь их убил бы!», — не задумываясь, что человеку в принципе все равно, кто его убьет, враг или свой царь. Но в России царю как таковому не служили — служили Отечеству.

[диоген]

    В 1980 году вышло первое издание замечательной книги Ф.Ф. Нестерова «Связь времен». Многие из приведенных выше примеров взяты из нее. И хотя я согласен не со всеми выводами Нестерова, но его книгу считаю поистине замечательной. Не для мудраков.
    Для обоснования того, что русские служили не царю, я приведу пример, также заимствованный из книги Нестерова.
    С 21 сентября 1609 года по 3 июня 1611 года армия польского короля Сигизмунда осаждала Смоленск. За время осады рухнуло Московское государство: в 1610 году Василий Шуйский был свергнут, бояре, чтобы защитить Москву от войск Лжедмитрия, впустили польское войско гетмана Жолкевского и отправили в стан Сигизмунда посольство, чтобы просить его сына, королевича Владислава, на русский трон. Сигизмунд согласился, но потребовал от послов сдачи Смоленска. Послы, передав его слова смолянам, поставили их в сложное положение. Совершенно неожиданно им пришлось решать, продолжать оборону или впустить в Смоленск Владислава с польским войском. Смоляне согласились впустить Владислава как русского царя, но не как польского королевича, сопровождаемого польскими ратными людьми. Но на этом настаивает Сигизмунд, таково его последнее условие.
    Над Смоленском уже не было верховной власти, церковь освободила всех от клятвы верности низложенному царю, смоляне с крепостных стен видели пленного Шуйского в королевском лагере на пути в Варшаву. Так что некому было «казнить их казнью" за сдачу города. Многие русские города признали Владислава царем, и поляки на этом основании называли жителей Смоленска изменниками. Смоленск — ключ к Москве, но зачем хранить ключ, когда сбит замок? К тому же город в течение года выдержал осаду, горел от раскаленных польских ядер, жители страдали из-за отсутствия соли и были поражены каким-то моровым поветрием. Превосходство польской армии было настолько очевидным, что падение крепости было лишь делом времени, так как ждать помощи не приходилось, а условия сдачи были милостивыми. Пришло время подумать о жизни женщин и детей и прекратить бессмысленное кровопролитие. Дети боярские, дворяне и стрельцы колебались, не знали, какой дать ответ, воевода молчал, архиепископ безмолвствовал. Черные люди посадские, ремесленники и купцы настояли на обороне Смоленска. Русскому посольству во главе с митрополитом Филаретом представители Смоленска, дети боярские и дворяне, разъясняли, что хотя поляки в город и войдут, но важно, чтобы их, смолян, в этом вины не было. Поэтому они решили: «Хотя в Смоленске наши матери и жены, и дети погибнут, только бы на том стоять, чтобы польских и литовских людей в Смоленск не пустить".

[диоген]

После такого ответа поляки пошли на приступ. Взорвав башню и часть стены, они трижды пытались ворваться в город, но безуспешно, после чего возобновили правильную осаду, днем и ночью засыпая Смоленск ядрами. Потом снова шли на штурм крепости, снова отступали, палили по стенам и башням из пушек, снова вели подкопы и взрывали укрепления и так в течение целого года. К лету 1611 года число жителей сократилось с 80 до 8 тысяч, а оставшиеся в живых дошли до последней степени телесного и душевного изнурения. Когда 3 июня королевская артиллерия, сосредоточив весь огонь на отстроенном недавно участке крепостной стены, разрушила его полностью и войско Сигизмунда вошло наконец в город через образовавшийся пролом, оно не встретило сопротивления: те смоляне, которым невмоготу было видеть над Скавронковской башней польское знамя, заперлись в соборной церкви Богородицы и взорвали под собой пороховые погреба (по примеру сагутинцев, замечает польская хроника); другим уже все было безразлично: безучастно смотрели они на входящих победителей. Сигизмунду передали ответ пленного смоленского воеводы Шеина на вопрос о том, кто советовал ему и помогал так долго держаться: «Никто особенно, никто не хотел сдаваться». Эти слова были правдой. Одного взгляда на лица русских ратных людей было довольно, чтобы понять, что брошенное оружие не служило просьбой о пощаде. Русские не испытывали ни страха, ни надежды, только безмерную усталость. Им уже нечего было терять. Никто не упрекнул бы Сигизмунда, если бы он предал пленных смерти: не было капитуляции, не было условий сдачи, никто не просил о пощаде. Сигизмунд, однако, не захотел омрачать бойней радость победы и разрешил всем, кто не хочет перейти на королевскую службу, оставив оружие, покинуть Смоленск. Ушли все, кто еще мог идти. Пошли на восток от города к городу по истерзанной Смутой земле, тщетно ища приюта, питаясь подаянием Христа ради. Когда добрались до Арзамаса, местные земские власти пытались было поселить под городом нищенствующих дворян и детей боярских, да арзамасские мужики не захотели превращаться из черных крестьян в крепостных и прогнали новоявленных помещиков дубьем.
    Эти странники с гноящимися под драным рубищем ранами, с беззубыми от цинги ртами еще не знали, что пролитая кровь, смерть товарищей, гибель семей не были бесцельной, бессмысленной жертвой. Они выполнили долг перед государством как смогли, но где оно, их великое государство? Без малого восемьсот верст прошли они, но на своем скорбном пути видели лишь одну и ту же мерзость запустения. Защитники Смоленска не могли и подумать, что истинными победителями остались они.

[диоген]

        Однако это было именно так. Польская и литовская шляхта, уставшая от долгой осады, сразу же после взятия города разошлась по домам, несмотря на все уговоры и посулы короля. Сигизмунд с одними наемниками был не в состоянии продвинуться дальше в глубь России и оказать существенную помощь засевшему в Москве польскому войску. Восстановив укрепления и оставив в смоленской крепости гарнизон, он был вынужден вернуться в Варшаву. В России зарождалось народное движение за освобождение Москвы и восстановление Московского государства. Нужно было время, чтобы оно разрослось и набрало силу. Верный Смоленск и послужил ему надежным щитом.
    Истории, как правило, не свойственны театральные эффекты. Ее герои, вышедшие на сцену в первом действии драмы, обычно не доживают до заключительного. Смоляне стали исключением. Неисповедимыми путями пришли они в Нижний Новгород именно тогда, когда Минин бросил свой клич. Смоляне первыми откликнулись на его призыв и образовали ядро народного ополчения. В его рядах они с боями дошли до столицы, где у Новодевичьего монастыря и Крымского моста отражали последний, самый сильный натиск войска гетмана Ходкевича, прорывающегося к осажденному в Кремле и Китай-городе польскому гарнизону. Наконец среди пылающей Москвы на Каменном мосту смоляне во главе с Пожарским приняли капитуляцию королевских рот, выходящих из Кремля через Боровицкие ворота.
    Личная судьба смоленского воеводы Шеина весьма примечательна. Вернувшись из Польши в соответствии с договором об обмене военнопленными, он вскоре по указу царя Михаила Федоровича возглавил десятитысячную рать, отправленную отвоевывать потерянный Смоленск. Едва русские расположились под городом, отстроили палисад и деревянную крепость, острожек, как на помощь осажденным пришел со всей армией Владислав, теперь уже король Польши. Осаждающие оказались между двух огней и стали осажденными. Прорвать внешнее кольцо и дать бой в чистом поле русская рать не могла из-за численного и, главное, качественного превосходства регулярного польского войска; отсиживаться в окружении было также невозможно, поскольку запасы продовольствия быстро таяли. К тому же иностранные наемники, бывшие под началом Шеина, требовали сдачи, грозя бунтом и переходом в польский лагерь. Шотландцы принялись сводить старые счеты с англичанами. Те и другие открыто пренебрегали требованиями воинской дисциплины. Полякам со своей стороны не было смысла брать русские укрепления штурмом, а дожидаться того, чтобы упорные московиты перемерли с голоду или согласились на безоговорочную капитуляцию, тоже не хотелось: и так всю зиму пришлось провести в поле без дела. Так или иначе Шеину удалось выговорить условия выхода из окружения. Утром 19 февраля русская рать без барабанного боя, со свернутыми знаменами и с затушенными фитилями покинула свои укрепления и остановилась у подножия холма, где на коне сидел польский король, окруженный сенаторами и рыцарями. Русские знамена были сложены у его ног, а знаменосцы отошли на три шага назад. Шеин и другие воеводы, спешившись, низко поклонились Владиславу. Пушки были переданы победителям.

[диоген]

Было предложено выйти из рядов тем, кто желает поступить на королевскую службу. Иностранцы вышли почти все, из московских людей только восемь человек (из них шесть казаков). После этого Владислав в знак приязни к воеводе Шеину, своему знакомцу еще со времен первой осады, позволил ему взять с собой 12 полковых пушек (хотя это не предусматривалось условиями капитуляции). По знаку короля знаменосцы подняли и развернули знамена, стрельцы запалили фитили, раздалась дробь барабанов, и русское войско двинулось по Московской дороге.
    На этот раз все прошло на уровне европейских стандартов: красочная мизансцена, музыкальное сопровождение и даже заключительный милостивый жест короля воспроизводили в деталях представления, которые не раз видели на Западе в эпоху Тридцатилетней войны. Не выполненной оказалась лишь одна «мелочь»: там, на Западе, побежденные полки в полном составе переходили под знамена великодушного, а главное, более щедрого победителя (ибо победитель, как правило, имел возможность быть щедрым), а здесь перешла лишь жалкая горстка московитов.
    Причиной столь странного для европейцев явления не могло быть какое-то особое озлобление русских против поляков. Несмотря на то, что борьба России против Литвы и Польши велась более Трех столетий, в ней не было того ожесточения, которое, например, всякий раз прорывалось в более коротких столкновениях русских с тевтонскими псами-рыцарями. В разгар Смуты русские города по доброй воле присягали Владиславу, а польско-литовская шляхта не раз выдвигала кандидатуру московского царя на престол Речи Посполитой. Московские щеголи, отправляясь на войну с Польшей, наряжались в платья, сшитые по варшавской моде, и брали с собой в поход книги, переведенные с польского. Вообще говоря, Речь Посполитая не должна была казаться русским воинам, стоявшим у подножья холма под Смоленском, совершенно чуждым государством. Она включала в себя русские земли, пользовавшиеся широким самоуправлением. Русские магнаты Острожские, Вишневецкие, Ходкевичи, Чарторыйские, Сапеги и другие вошли в высший слой польской аристократии, оттеснив чисто польских по своему происхождению Пястов. И, напротив, в Московии до трети боярских и дворянских семей произошли от выходцев из Польши и Литвы. Иногда граница разделяла одну семью. Так, князья Мосальские, служившие и Варшаве, и Москве, вполне могли встретиться друг с другом на поле брани. Польский король был одновременно и русским князем. Так почему же русские дворяне и дети боярские, эти «холопы государевы», составлявшие ядро войска Шеина, не признали Владислава своим князем, не выбрали шляхетскую вольность, не оставили тяжкую и неблагодарную царскую службу ради вольготной и Хорошо оплачиваемой королевской, почему не распростились с московским кнутом и батогами? В пользу этого решения был и еще один сильный довод — голод. Русские ратные люди были голодны. За три месяца осады недоедание сменилось самым настоящим голодом.

[диоген]

Многие едва держались на ногах от слабости. Многие были больны: уже давно в костры пошло все, что могло гореть, и последние недели приходилось дневать и ночевать на морозе. А польский лагерь совсем рядом, манит дымком, запахом горячей пищи. Москва же далеко, на другом конце снежной пустыни. И как еще встретит она свое опозоренное воинство? Лишь больным нечего бояться — для них довольно места по обеим сторонам Смоленской дороги. И все же они не покинули рядов, не перешли на службу королю.
    Пятая часть вышедшей из-под Смоленска рати погибла в пути. Шеин в докладе, представленном боярской думе, привел точную цифру умерших от болезней: 2004 ратника. Они тоже сказали свое «нет!».
    Кремль не оценил дипломатического искусства своего воеводы. Шеину и его молодому помощнику Измайлову было предъявлено обвинение в государственной измене. Бояре выговорили им: «А когда вы шли сквозь польские полки, то свернутые знамена положили перед королем и кланялись королю в землю, чем сделали большое бесчестие государеву имени…» Выговор завершился суровым приговором… Палач, подойдя к краю помоста, поднял отрубленные головы, чтобы их хорошо видели все: пусть замолчат те, кто толкует о том, что московскому люду не под силу стоять против литовского короля; пусть Польша полюбуется на плоды своего рыцарского великодушия; пусть ждет новую рать и знает, что если даже вся Смоленская дорога превратится в сплошное кладбище, Смоленск все же будет русским.