особое совещание. тройки

[бур]

Правильно - тупыми судьями, не понимающими суть рассматриваемых дел, монашками-расстригами, в одночасье ставшими пламенными революционерками. И эти люди получили власть внизу. Дело их не интересовало, их интересовали те привилегии, что давали их должности, и, не имея подготовки и опыта, они тупо следовали указаниям тех, кто их к государственным кормушкам определил, - ближайших начальников.

Им полагалось судебными приговорами восстановить справедливость, а они судебным беспределом вызывали ненависть к советской власти. Им полагалось провести абсолютно понятное крестьянам мероприятие (безотносительно тому, все с ним были согласны или нет) - коллективизацию. А они превратили это мероприятие в издевательство над крестьянами с целью выслужиться перед такими же тупыми местными начальниками. Да, крестьяне были не божьи ягнята, да, они издревле ненавидели кулака-мироеда. Но то, что творили "пролетарские представители советской власти" на местах, вызывало у всех крестьян еще больше ненависти, потому что это изначально было и несправедливо, и бессмысленно.

Вы спросите, а что бы в этих условиях сделал царский чиновник, которого Мухин считает профессионалом? Скажем, уездный начальник, который отвечал за сбор податей с крестьян и которому, кстати, по традиции полагалось подавать на обед всего лишь курицу, а не гуся, как затребовал себе "справедливый народный суд"?

Уездные начальники были русскими, они жили с народом и хорошо его знали. Предположим, данное село не сдало подати - как поступал уездный начальник? Отправлял крестьян в Сибирь на шею царю? Да он что - с ума сошел? Уменьшать доходы царя у себя в уезде и увеличивать расходы царя в Сибири?

Царские чиновники могли конфисковать у крестьян то, что можно было легко продать, скажем, скот или зерно. Но это вызвало бы голод, и крестьянин ничего бы не засеял на будущий год. Повторю, уездные царские чиновники были русскими, они понимали крестьян.

Дело в том, что не только сегодня, но и испокон веков большим утешением в жизни женщины являются ее наряды. Даже в XVII веке в расходах крестьянской семьи затраты на одежду жены превосходили в несколько раз затраты на одежду мужа, хотя последняя и изнашивалась быстрее.

[бур]

ХОЗЯИН
И НОМЕНКЛАТУРА

Я дам выдержки из воспоминаний Гавриила Семеновича Гаврилина, деда небезызвестной Марии Арбатовой, опубликовавшей в своих записках автобиографию деда написанную не для печати, а для своей семьи. Воспоминания наивны и искренни, и этим внушают полное доверие.

Сам Гаврилин (1882 г. рождения) из крестьян, но, женившись, ушел в рабочие. Во время срочной службы грамотный парень стал унтер-офицером, командиром взвода. На войну 1914 г. был призван фельдфебелем роты, получил три георгиевских креста, хотя уверяет, что лично по немцам ни разу не выстрелил, был произведен в офицеры, стал командиром роты. После февральской революции ему доверили деньги дивизии, что, в общем, говорит о том, что в честности Гаврилина никто не сомневался. Итак, воспоминания Гаврилина:

Гражданская война разгоралась, и всех офицеров брали на фронт, но завод делал броню и спас меня от новых окопов. Работы было много. Деньги падали. В заводе я завоевал авторитет, а после смерти Владимира Ильича Ленина, в 1924 году, вступил в ряды великой партии и начал учиться.

Назначили меня в уездный финансовый отдел на должность ревизора по сельхозналогу. Сначала я думал, что рабочему от верстака между чиновниками, при их ко мне отношении, работать невозможно. Было тяжко, за составлением сводок сидели дни и ночи напролет. В уезде 16 волостей и поселок Озеры, приходилось ездить в командировки. Сбор налогов проходил тяжело, налогоплательщики подавали массу заявлений на неправильное обложение, приходилось обследовать имущество. Кулаки саботировали налоги, выход был только описывать имущество и назначать торги. Тут они немедленно отдавали недоимки и возвращались во владение. Много было бедноты. Этих мы освобождали от налога.

Вот вам пример человека, который собирал налоги, никого не сажая в тюрьму и не высылая в Сибирь.

Время шло, и я начал подумывать об учебе для ребятишек и обсуждать с Наташей, что хорошо бы перебраться с семьей в Коломну. Так и сделали. Иван сразу же пошел в профшколу, Евдокия и Александра в обычную школу, а Николай подрастал. Появилась на свет наша младшая дочь Валюша.

По службе я продвигался, стал квалифицированным финансовым работником. Ребята росли, и требования с их стороны росли, денег все время не хватало. Зато старший сын Иван поступил на редакционно-издательское отделение Московского университета. Я, конечно, советовал ему пойти по техническому делу, но он категорически заявил, что у него тяга к журналистике. Противиться этому было нельзя, Иван оказался такой же упрямый, как и я.

[бур]

Время шло, и я начал подумывать об учебе для ребятишек и обсуждать с Наташей, что хорошо бы перебраться с семьей в Коломну. Так и сделали. Иван сразу же пошел в профшколу, Евдокия и Александра в обычную школу, а Николай подрастал. Появилась на свет наша младшая дочь Валюша.

По службе я продвигался, стал квалифицированным финансовым работником. Ребята росли, и требования с их стороны росли, денег все время не хватало. Зато старший сын Иван поступил на редакционно-издательское отделение Московского университета. Я, конечно, советовал ему пойти по техническому делу, но он категорически заявил, что у него тяга к журналистике. Противиться этому было нельзя, Иван оказался такой же упрямый, как и я.

Тут окружком решил послать меня управляющим окружной сберегательной кассой. Огорчился я, хоть и повышение, но, как коммунист, должен был слушаться.

Время было тяжелое - карточная система, рабочим по два месяца не выплачивали зарплату. А мне шли сверху распоряжения увеличить вклады. Но какой дурак понесет деньги в сберкассу, когда у него дома кушать нечего? А кто имел деньги, тот старался их скрыть, чтоб не причислили к чуждым элементам. Мучился я, пока не отправили меня на раскулачивание.

Думал, здесь легче будет, а тут вообще головы можно было лишиться. Кому из кулаков хотелось отдавать свое? Бился я полгода, посылал заявление за заявлением, чтоб освободили меня. Понял, что годы идут, нельзя ими бросаться, и поступил заочно на финансовое отделение экономической академии. А уж когда диплом получил, предложили мне на выбор быть директором совхоза, начальником конторы, управляющим сельпо или возглавить артель инвалидов. Я выбрал последнее, потому что устал от большой работы и большой ответственности.

Заметим, что к моменту окончания академии Гаврилину должно было быть примерно 47 лет. И вот теперь посмотрите, как начал работать этот "уставший от большой работы и большой ответственности" человек.

В артели было всего 200 членов, крахмальный завод, сушильное производство овощей, колбасное производство, сапожная мастерская, столярная мастерская и торговля грибами. Годовой оборот 500 рублей. Взялся за дело, хозяйничать-то я умел, а тут еще в академии всему обучили, купил хутор, завел свиней, кроликов, коров. Через год артель стала насчитывать 5000 человек, а ее годовой оборот около 20 миллионов рублей. Образования и решительности мне хватало, дела пошли отлично, но я ни разу не нарушил закона и не давал руководству района использовать ни одного артельного рубля в собственном кармане.

[бур]

Мы регулярно перевыполняли план по выработке крахмала, построили собственную пекарню и завели карточки собственного образца для членов артели и иждивенцев из их семей. Я спроектировал, что если в этих условиях я буду выдавать рабочим больше общей нормы хлеба, то мои излишки будут расходиться и даже останется маленькая экономия. С этим проектом я пошел в районные организации, а они запретили это делать, велели все излишки сдавать в район, а уж они сами будут распоряжаться.

Возмутился и поехал с этим делом в Совет союзов, там в принципе не возразили, но сказали, что разрешить это может лично только товарищ Куйбышев. Поехал к Куйбышеву, он тоже возмутился и сказал, что у людей нельзя отнимать их труд и уменье, чтоб передавать другим, и написал резолюцию. Когда я вернулся в район, одни меня хвалили, другие называли индивидуалистом. Я думал, что раз делаю все по закону, никто не может помешать, развернулся вовсю. Какой я был дурак!

А вот теперь посмотрите, что начала творить местная партийная номенклатура с хозяйственником (рабочим, коммунистом), который не давал ей погреть руки на артельных деньгах.

Меня вызвали на бюро райкома и стали ездить по моим нервам. Мои люди жили явно лучше остальных, у них не было проблем с картошкой, из колбасного цеха они ежедневно получали по полкило колбасы, в столовой были обеды, хлебная норма была выше общей, колбасный цех продавал артельщикам кости на суп для семей, а особо нуждающимся мы выдавали безвозвратные денежные ссуды.

Артели вокруг ничего этого не имели, потому что плохо работали и руководили ими дураки, и на меня все время писали жалобы и устраивали провокации. Однажды я уехал по делам в колхоз, тут же появился с ревизией представитель госбанка и составил такой акт, что район решил судить меня показательным судом. Я вернулся. Прочитал акт, изругал своего бухгалтера, его подписавшего, а бухгалтер заявил, что его вызвали в райисполком и сказали, что если не подпишет, то его будут судить вместе со мной. Я собрал документы, пошел разбираться, но дело уже передали прокурору. Чтоб судить меня показательным судом за нарушение финансовой и торговой политики, за высокие цены на вырабатываемую продукцию и сверхприбыль.

[бур]

Меня вызвали на бюро райкома и стали ездить по моим нервам. Мои люди жили явно лучше остальных, у них не было проблем с картошкой, из колбасного цеха они ежедневно получали по полкило колбасы, в столовой были обеды, хлебная норма была выше общей, колбасный цех продавал артельщикам кости на суп для семей, а особо нуждающимся мы выдавали безвозвратные денежные ссуды.

Артели вокруг ничего этого не имели, потому что плохо работали и руководили ими дураки, и на меня все время писали жалобы и устраивали провокации. Однажды я уехал по делам в колхоз, тут же появился с ревизией представитель госбанка и составил такой акт, что район решил судить меня показательным судом. Я вернулся. Прочитал акт, изругал своего бухгалтера, его подписавшего, а бухгалтер заявил, что его вызвали в райисполком и сказали, что если не подпишет, то его будут судить вместе со мной. Я собрал документы, пошел разбираться, но дело уже передали прокурору. Чтоб судить меня показательным судом за нарушение финансовой и торговой политики, за высокие цены на вырабатываемую продукцию и сверхприбыль.

Я принес прокурору документы, подтверждающие, что деятельность артели законна и все планы утверждены райисполкомом и банком. Прокурор написал райисполкому, что на судебное дело нет оснований, а госбанку, что ревизия не может производиться при отсутствии руководителя организации и что при повторении подобных беззаконий он будет привлекать к ответственности райисполком и банк.

Тут началась работа по чистке в партии, председателем комиссии по чистке на нашем участке был некто Волченков, член президиума Московской городской комиссии. Я наблюдал за его работой, он вел себя вызывающе. Всех унижал. Я думал призвать его к порядку, но меня никто не поддержал, все боялись. Подошло время проверки артелей, естественно, начали с меня. Три часа я отвечал на вопросы без запинки, в одном случае он то ли специально, то ли по незнанию пытался меня запутать, но я сослался на закон и на цитату из Ленина, чем сразу посадил его на место. Он ответил: "Ну, ты как профессор, с тобой нельзя говорить!". И по тону его я понял, что дело мое плохо.

После окончания чистки я оказался исключенным. Все апелляции мои прошли безрезультатно. После отказа мне центральной комиссией я написал заявление на имя товарища Сталина. От референта Сталина получил ответ, что заявление направлено в центральную комиссию для пересмотра. Через месяц получил окончательный отказ.

Я был очень возбужден, обругал комиссию, как кучер лошадей. Приехал сын Иван, он был дружен с Емельяном Ярославским и его женой Клавдичкой, писал с ними вместе книгу, писал также книгу о жене Дзержинского, что-то писал о Крупской. Он много раз общался с Крупской как журналист и всегда рассказывал про то, какую тяжелую опухшую руку она подает при встрече.

Иван предложил искать помощи у его высоких знакомых. Я отказался, моя гордость этого не выдерживала. С работы я был уволен и после исключения из партии смог устроиться только на производство к верстаку. Выполнял все общественные нагрузки, в разговорах защищал линию партии и вообще вел себя так, как будто меня никто не исключал. Как мне тяжело, знали только я да Наташа. У верстака я долго не простоял, был назначен мастером цеха, снова стал избираться в президиумы всяких собраний и проводить производственные и политические беседы.

[бур]

С деньгами, конечно, было плоховато, семья большая, но как-то я ее тянул. Девчата мои подросли, Евдокия и Александра поступили в институты. Николай сначала высшего образования не захотел и пошел ко мне в цех работать. Это уже потом он начал расти и стал крупной областной номенклатурой.

Началась компания выявления врагов народа, в администрации завода было выявлено человек пятнадцать, занимающих должностные посты. А какие там враги? Люди хорошо работали, кто-то этому завидовал и собирал материал, что они враги. Я такие вещи уже хорошо по себе знал. И на собрании резко выступил по этому поводу, что работать надо, а не врагов искать.

Про "работать надо" дорвавшейся до власти подлой и наглой партийной номенклатуре говорить не стоило. Поскольку она немедленно познакомила Гаврилина с еще более подлой номенклатурой - судебной.

Администрация меня поддерживала, но парторг и профорг хотели от меня избавиться, устроили товарищеский суд по заявлению женщины, которая написала, что я имею к ней мужские притязания. Я написал заявление, что считаю решение суда неправильным, и все рабочие его подписали. Парторг это заявление порвал на наших глазах и бросил в корзину. Я пошел к начальнику цеха за увольнением и расчетом, но тот сначала заявил, что никакое решение дурацкого суда ему не указка, но через три дня на него нажали и он дал мне расчет.

Я подал в суд на отмену решения товарищеского суда. Вскоре получил повестку и был вызван на допрос. По тому, как велся допрос, понял я, что никаких законов не существует. Я требовал официального суда, умные люди меня отговаривали, но мое дурацкое самолюбие взяло верх. На суде было полное бесстыдство, мне не дали слова, адвокат, приглашенная мною для защиты, не явилась, и мне присудили два года. Потом эта женщина-юрист пришла в тюрьму, стала что-то придумывать. Я попросил ее честно признаться, что ей дали указание, она покраснела и призналась.

Я потребовал, чтобы она подала апелляцию в верховный суд, и она обещала. Я знал жизнь тюрьмы по книгам Дорошевича, Кропоткина и Чехова, сам был членом комиссии по тюрьмам коломенского уезда, но когда попал в нее, понял, какое влияние она имеет на людей. Я увидел, сколько зла получается от тех, которым доверено перевоспитание людей.

[бур]

Я потребовал, чтобы она подала апелляцию в верховный суд, и она обещала. Я знал жизнь тюрьмы по книгам Дорошевича, Кропоткина и Чехова, сам был членом комиссии по тюрьмам коломенского уезда, но когда попал в нее, понял, какое влияние она имеет на людей. Я увидел, сколько зла получается от тех, которым доверено перевоспитание людей.

В тюрьме я потребовал работы, потому что делать просто было нечего. После утренней проверки уходил в столярные мастерские, а вечером брал книги из тюремной библиотеки, чтобы чем-то забить время. Наташа навещала меня, приносила еды. В тюрьме было голодно, молодые ребята недоедали и все время крали друг у друга передачи. Вскоре меня перевели в камеру к рабочим, где были нормальные мужики. Там жили чисто, свободно, встречались с родственниками, только не выходили с территории. Вскоре начали прибывать в тюрьму знакомые, бывший начальник городской милиции Чистяков. От него я узнал, что меня осудили по личной просьбе парторга. Поступили начальники с завода Куйбышева, все оказались троцкистами.

Меня перевели в Рязанскую тюрьму. Я снова работал, за это мне начали платить, и я хоть чуть-чуть помогал семье. Кормить стали лучше, организовали армию стахановцев. Публика была приятная: врачи, учителя, бухгалтеры. В столовой у нас был свой стол, еду подавали из трех блюд. Наконец пришли бумаги на мой протест против осуждения, и меня освободили. Вернулся я домой, съехались дети, и мы устроили гулянье.

Вот и отметьте себе. "Справедливый народный суд" посадил в тюрьму невиновного по просьбе партноменклатуры, для чего плюнул не только на справедливость, но и на закон: заседание велось не только в отсутствие адвоката, но и подсудимого лишили слова.

Справедливость в конце концов восторжествовала, но обратите внимание, что восторжествовала она только тогда, когда делом занялись первые руководители (в данном случае - суда) в Москве. Дальше вы с этим будете все время сталкиваться: правовой беспредел на местах и справедливость в Москве.

Еще обратите внимание на тех, кто сидел в тюрьме - люди, которые умели делать дело. Тупая, бездарная партноменклатура таких боится, она постоянно видит в них конкурентов себе, претендентов на свои места, на свои кормушки.

Когда мы говорим о 1937 г., то должны понимать, какие силы столкнулись между собой и на чьей стороне была Москва.

[бур]

Но дадим Гаврилину закончить парой предложений уже не по теме.

Когда война началась, ясно было, что мы к ней не готовы. На моих глазах бомбили поезд, целиком состоящий из детей, едущих из пионерских лагерей, и ведь видели, что там ни одного взрослого, а бомбили в три захода. Я сам в первой войне воевал с немцем, но там мужики выходили на мужиков, а здесь...

Я записался в трудовое ополчение, но меня отправили домой, сказали, что должен помогать государству на своем месте.

Вернемся к воспоминаниям Меньшагина о 37-м годе.

Ю.И. МУХИН

(Продолжение следует)

[бур]

"НАРОДНЫЙ" СУД

Напоминаем читателям, что данная статья основана на воспоминаниях адвоката Меньшагина (более мелким шрифтом) и посвящена она тому, как и кем приоводились обоснованные и необоснованные репрессии в 1937 г.

ВРЕДИТЕЛИ

Ну вот, решено было провести и у нас показательный процесс. Когда организованы были спецколлегии областных судов для рассмотрения дел о государственных преступлениях (это было по закону от 20 июня 1934 года), то в спецколлегиях дел было мало, и из защитников ходили туда только двое: это Владимир Александрович Груздинский (Грудзинский?) и Василий Павлович Терещенко.



23 сентября 1937 г. я должен был ехать в Москву: у меня в Верховном суде РСФСР была кассационная жалоба одного летчика, который жаловался на то, что его признали отцом. Я должен был в Верховном суде выступать по этому делу. Ездили в Москву мы с удовольствием, потому что все-таки хорошие суточные платили, квартирные. Жил я у своего шурина. Если только пол-литра водки куплю да с ним выпьем, а так расходов-то не имел. И потом все-таки Москва - всегда побыть приятно в ней. Вдруг приходит Фокин, председатель Коллегии.

[бур]

- Борис Георгиевич, ты читал, что 25-го начнется показательный процесс?

- Читал.

- Вот придется тебе...

- Я не могу, потому что должен ехать в Верховный суд, у меня там на 25-е кассационная жалоба.

- Придется передать кому-нибудь другому.

- Ну, кому же? Доверяют-то мне.

- Ну, подбери себе кого ты хочешь из защитников, а это обязательно. На этот процесс ты пойдешь и Малкин. Там одиннадцать подсудимых.

Было 11 обвиняемых: начальник областного отдела землеустройства (это землемеры, в общем) Светлов; главный инженер Артемьев; инженер этого отдела Муравьев; инженер этого отдела Павлов - это всё из смоленских, из областного аппарата. Потом старший землеустроитель Линьковского района Токмачев и три землеустроителя этого же Линьковского района - Московский, Фалк и Кузнецов; землеустроитель Дорогобужского района Лелянов, старший землеустроитель Издешковского района Власов, землеустроитель Издешковского района Собешкин. Обвиняются по 58-7 (вредительство) и 58-11 (участие в антисоветской организации).

По этому делу я прочел справку о том, что Румянцев, первый секретарь обкома, расстрелян. Светлов на предварительном следствии признал, что его завербовал в антисоветскую организацию Румянцев и дал ему задание проводить вредительство. Он распространил это по подчиненному ему аппарату, а те, значит, вредительствовали. Да, Власов на суде отказался от защиты, сам решил. А остальные десять человек по пять распределены были: пятерых защищал я - это трех линьковских землеустроителей: Московского, Фалка, Кузнецова; дорогобужского - Лелянова и издешковского - Собешкина.

Причем, этот Собешкин довольно интересную судьбу имеет. Вы, конечно, знаете "Цусиму" Новикова-Прибоя? Так вот, в произведении Новикова-Прибоя этот Собешкин упоминается. Он работал радистом на броненосце "Орел", на котором Новиков-Прибой был баталером. Они совершили с эскадрой адмирала Рожественского переход из Кронштадта через Балтийское море, Северное море, Атлантический океан, Индийский океан, Великий Тихий океан и вот в Цусимском проливе между Кореей и Японией встретились с японским флотом 14 мая 1905 года, в день коронации Николая II. Произошел бой, наш флот был разгромлен, броненосец "Орел", в частности, был потоплен, а Новиков-Прибой и Собешкин удержались на спасательных кругах и плавали в море. Их заметили японцы и подобрали, и они до конца войны пробыли в японском плену. Потом, когда война закончилась, их отпустили. Приехали домой. Вот Новиков-Прибой, в конце концов, стал писателем, а Собешкин - землемером. И работал он в Издешковском районе Смоленской области.*

Суть дела в том, что в 35-м году было издано постановление ЦК партии и Совнаркома СССР о закреплении за колхозами земли навечно. Причем все это должно было пройти в такой торжественной обстановке. Обком, облисполком вручали каждому колхозу в лице председателя - на месте - грамоту на вечное пользование землей. А к грамоте должен был быть приложен план земельных угодий, которые закрепляются.

[бур]

Районные землемеры должны были сделать эти планы. План требовал выхода на место, и - знаете, как они там теодолитами измеряют. А тут требовало начальство: даешь скорей! Скорей, скорей, скорей! И они там делали на глазок свои планы, вручали эти акты, а потом выяснялось, что этим клочком земли пользуется всегда колхоз, допустим, им. Сталина, а по плану он попал в колхоз "Свободу" или в "Большевик". Перепутано все.

Они объясняли, что произошло это потому, что не имели времени, гнало областное начальство. Подгоняли. Ну, вот это и признали вредительством. Это происходило в 35-м году, а в 37-м году признали это вредительством. И преданы они были открытому суду в показательном порядке. Полный зал народа. Дело слушалось уже не в помещении областного суда, а во Дворце труда. Это самый большой зал. До революции там находилось Благородное собрание, а потом был Дворец труда профсоюзов. И этот зал был предоставлен областному суду для рассмотрения названного дела.

На сцене сидело три члена спецколлегии. Председатель - председатель областного суда Онохин, члены суда были - нет, это позже... стал забывать. Прокурор - сам прокурор области, областной прокурор Мельников. И два защитника: Самуил Соломонович Малкин и я - защита.

Стали они отказываться от своих признаний, которые давали на предварительном следствии. И говорить о том, что это сделано не умышленно. Всех допрашивали, свидетелей допрашивали. Наконец, судебное следствие закончено, прения сторон. Прокурор считает, что они это делали нарочно, чтобы возбудить недовольство среди колхозников, чтобы раздуть вражду между колхозами, побоища там всякие, беспорядки. И таким образом причинить ущерб советской власти, привести к ее свержению. Прокурор просит 8 человек расстрелять, а трем землеустроителям (Линьковского) района - Московскому, Фалку и Кузнецову - по 10 лет. Тогда еще срок 10 лет был максимумум.

Прения были 29 сентября вечером. Потом слово получили мы и просили - я просил признать халатное отношение к службе, признал за ними 111-ю (она до трех лет была). Малкин просил снисхождения просто - боялся говорить о том, что вредительства нет.

Приговор был 30 сентября. Собрались мы, вышел суд, зачитал приговор: десять человек расстрелять (прокурор просил 8 расстрелять, а суд дает 10 расстрелов) и одному Кузнецову - 10 лет. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Это было перед этим. За неделю до этого приговора, 23 сентября, было постановление ЦИК СССР о том, что приговора по делам о террористических актах, вредительстве и диверсиях обжалованию не подлежат.

[бур]

Написали о помиловании в Верховный Совет СССР, что, дескать... если заслуги какие есть или семья там. И отказавшийся от защиты тоже просил меня написать о помиловании. Помню, я Собешкину писал, что его пощадила японская война, пощадило Японское море, пощадил японский плен, и просил пощадить его, сохранить ему жизнь.

Там уже нельзя спорить, что я не виноват... По телеграфу передают просьбы о помиловании туда, в Москву, в Президиум. И оттуда ответы; правда, писали мы 1 октября, а ответ пришел перед ноябрьскими праздниками. Московскому, Фалку я писал, что даже прокурор просил им 10 лет, а суд вот дал так. Вот этим двум Президиум ЦИК СССР заменил расстрел десятью годами. Значит, трое осталось с десятью годами, а остальным отказано. И их расстреляли, а жен их посадили. Особое совещание дало им по 5 лет за недонесение о вредительской деятельности мужей, и отправили их в лагеря.

Теперь расскажу, что случилось дальше с этим делом. Надо вам сказать, что когда в ноябре 1938 г. народного комиссара внутренних дел Николая Ивановича Ежова перевели народным комиссаром водного транспорта, а через неделю приехали к нему, забрали его и отправили туда же, куда и он отправлял, то назначен на его место был Лаврентий Павлович Берия, бывший до этого первым секретарем ЦК компартии Грузии. Он проявил прямо-таки удивительный капиталистизм.

Все дела, которые во внесудебном порядке лежали у них в Особом совещании в ожидании очереди, он приказал отправить для рассмотрения в местные областные суды, на места. К нам привезли три грузовика только в Смоленск; можете себе представить, что по Советскому Союзу было! Ну и стали многие дела прежние пересматриваться. В частности, у меня несколько дел таких прошло.

Приходит ко мне сестра этого осужденного Московского, который в лагерях отбывает наказание, и говорит:

- Я слышала, что вот такого-то освободили. Нельзя ли похлопотать за брата?

- Давайте.

[бур]

Она внесла гонорар на поездку в Москву. Я затребовал из архива это дело и написал за трех оставшихся в живых, за всех трех - Кузнецова, Московского и Фалка. И поехал в Москву на прием к председателю Верховного суда СССР Голякову Ивану Терентьевичу. Между прочим, я считаю, что он очень был приличный человек и соответствовал своему назначению. Вот его могила сейчас на Новодевичьем кладбище есть. Ничего плохого нельзя сказать о нем. У него на приеме я и говорю, что по существу виноваты те, кто подгонял, а никакого там вредительства вообще не было. Он сказал: "Хорошо, мы проверим здесь это дело". Затребовал его из Смоленска в Верховный суд СССР. Я был в июле 39-го года у него. А в апреле 40-го года Верховный суд по протесту председателя Верховного суда Голякова рассмотрел это дело и определил, что так как по делу не установлено никакого вредительства и участия в антисоветской организации, то обвинение всех обвиняемых квалифицировать по статье 109-й Уголовного кодекса - злоупотребление служебным положением; меру наказания определить: Кузнецову, Фалку и Московскому ? по два года лишения свободы, считать отбытым, из-под стражи освободить; Светлову, Артемьеву, Муравьеву, Павлову, Токмачеву, Собешкину, Лелянову, Власову (которых уже нет на свете) - по 5 лет лишения свободы, но ввиду смерти осужденных приговор в исполнение не приводить. Откуда смерть? Как? Я своими собственными глазами читал это определение. И, таким образом, этих трех выпустили.



Вот вам образец "справедливого народного суда" более высокой инстанции - областной. Кто, какой Сталин указывает этому суду вынести заведомо неправосудный приговор и кому суд хотел услужить, Меньшагин расскажет позже.

А сейчас пару слов о нем и о жалобах. Когда жалоба или прошение посылается просто по почте, то она всегда поступает не к первому лицу (Верховному судье, Генпрокурору и т.д.), а к чиновникам его аппарата. А тем чаще всего плевать на все, им главное - вовремя бумаги оформить. При том обилии жалоб и прошений, которые были в 1937 г., первое лицо вникнуть во все дела не могло и вынуждено было своей подписью скреплять фактически не свое решение, а решение аппаратного работника. Но если с прошением ехал адвокат, то он доводил дело до первого лица, и его решение всегда было справедливым, в чем вы уже убедились и увидите ниже.

А такой адвокат, как Меньшагин, без денег в Москву не ездил, поэтому, как ни больно это признавать, но и тогда деньги фактически играли основную роль.

[бур]

Но если деньги были, адвокат шел на прием, и первые лица лично знакомились с делом, то тогда они в пользу справедливости решали даже такие вопросы, которые по закону вроде и не могли решать, в чем вы убедитесь ниже.

В апреле 40-го года вернулось дело. В мае месяце ко мне на квартиру (я только собирался идти на работу) приходит Фалк. Это один из этих трех. Начинает с того, что он благодарит за хлопоты, которые привели его на свободу, и говорит мне:

- Знаете, жена моя сидит. За недонесение о вредительстве. Защитники не имеют права по делам Особого совещания, во внесудебном порядке рассмотренным, участвовать и какие-либо документы подавать - ничего не имеют права делать. А их Особое совещание судило. Вот такое дело. Как быть?

Потом решили так (я предложил ему), что в коллегию обращаться бесполезно, потому что заведующий консультацией откажет. Дела по Особому совещанию не подлежат принятию к производству адвокатами. Но я напишу жалобу на имя прокурора СССР и, когда буду в Москве (а я там бывал три-четыре раза в месяц постоянно), зайду в прокуратуру СССР и попытаюсь что-то сделать в этом деле.

Он очень доволен был, что я от себя написал жалобу за всех этих осужденных женщин. И вскоре я поехал в Москву. Один день уделил, чтоб пойти в прокуратуру СССР. Пошел - очередь там к дежурному прокурору. Постоял, наконец дошло до меня дело. Я ему подаю жалобу. Он смотрит. Поднял голову, посмотрел на меня:

- Ведь вы защитник?

- Да.

- Вы знаете, что защитники не имеют права?

- Знаю.

- Почему же вы взялись?

[бур]

- Я так считаю, что дело это настолько вопиющее, что любой гражданин, кем бы он ни был, должен принять посильное участие в исправлении допущенной ошибки. Вы посудите сами - их посадили за то, что они не донесли о вредительской деятельности мужей. Теперь высший судебный орган нашей страны - Верховный суд СССР - признал, что никакого вредительства вообще не было, и мужей по этой статье оправдал. Дали им 109-ю, теперь эти люди, которые остались в живых, уже на свободе, а жены их сидят за то, что они не доносили - о чем? Ведь беспредметное обвинение!

- М-да! - он так. - Ну хорошо, придите ко мне завтра. Я здесь поговорю с начальством.

На другой день пошел опять. Он и говорит: решено опротестовать, обжаловать постановление Особого совещания в Президиум Верховного Совета СССР - для отмены их.

И только в 41-м году их выпустили. Только в 41-м году выпустили всех этих жен. А так они там тоже молотили. В общем, они просидели четыре года из пяти за здорово живешь.

Вообще-то не за здорово живешь, а за то, чтобы мелкая местная судебно-прокурорская и партийная сволочь могла отчитаться в своей беспощадной борьбе с врагами народа.

ЖИВОТНОВОДЫ

В ноябре месяце, 23-го опять пришел Фокин и говорит:

- Ну? Ты уже, верно, готовишься?

- К чему?

- А читал в газете, что завтра дело будет разбираться о вредительстве животноводов?

- Читал.

- Ну, вот ты и Малкин пойдете на это дело. Следственные органы закончили предварительное следствие о работниках областного земельного управления, изобличаемых во вредительстве в животноводстве. Дело будет рассматриваться Смоленским областным судом с участием сторон в открытом судебном заседании во Дворце труда с такого-то часа.

[бур]

Почитал я дело. По этому процессу проходит 8 человек. Первый заместитель начальника Смоленского областного земельного управления и он же начальник областного управления животноводства - Кадетский Иосиф Васильевич; старший зоотехник этого управления Райхлин; зоотехник этого управления Угорчиев; начальник областного ветеринарного управления Коршаков, ветеринарный врач Рокачевский, начальник конеуправления Фомин; бывший начальник конеуправления, а теперь первый секретарь Вяземского райкома партии Юрмальнек и научный сотрудник Всесоюзного института экспериментальной ветеринарии в Москве, в Кузьминках, Юранов Александр Петрович. Восемь человек.

58-7, 58-11. К этому времени уже выпало по 25 лет, потому что 2 октября 1937 г. Президиум ЦИК СССР, "руководствуясь гуманными соображениями", исходя из того, чтобы можно было тем лицам, для которых 10 лет мало, а расстрел необязателен, дать другой срок, продлить срок лишения свободы до 25 лет.

Восемь человек. 23 ноября. Это мне сказали, я читал дело. А на другой день - выходной (тогда выходные были: шестого, двенадцатого, восемнадцатого, двадцать четвертого, тридцатого). 24-го в выходной день во Дворце труда начинается процесс. Опять народу набилось! Плохо. Я защищал двоих: Кадетского (это самая центральная фигура) и московского сотрудника Юранова. Пятерых защищал Малкин. А Юрмальнек на суде заявил так:

- Я член партии с 1905 года, участник трех революций - 905-го, Февральской 917-го, Октябрьской 917-го, участник гражданской войны. Я уверен, что найду общий язык с пролетарским судом. Поэтому никакие посредники мне не нужны. От защиты я отказываюсь.

Ну что ж, отказываешься - для нас лучше. Я его должен был защищать, этого Юрмальнека, - он отказался. Значит, отпал. Пятерых защищал Малкин, я - двух.

На предварительном следствии трое из них признали себя виновными в том, что они действительно были завербованы первым секретарем обкома Румянцевым и по его заданию проводили вредительство, уничтожали скот, срывали заготовки кормов. А когда я разговаривал с этим Кадетским, он сказал:

- Я ни в чем не виноват, потому что, знаете, такие обстоятельства: не выдержал - били! Не выдержал!

[бур]

А Юранов не признал себя виновным. Вот тот, московский. Он мне сказал, что "я действовал так, как по инструкции". Он был послан в командировку в племенной совхоз "Сычевка" Смоленской области для оздоровления стада, больного бруцеллезом. Первая стадия - это выявить всех больных, потому что многие болеют бруцеллезом в скрытой форме, а уже которая застарелая и переходит в открытую, то выявить ее можно путем прививки агглютинации. Если корова здоровая, она не реагирует, если больная - то у нее появляются нарывы. Значит, эту отделяют от здоровых. А обвинение возникло на основе показаний свидетелей - доярок этого совхоза, которые говорили (и на суде они повторяли):

- Такая хорошая коровка! Он как кольнет ее, она на другой день заболела! Нарыв большой.

Начинается судебное заседание. Этот Юрмальнек отказался от защиты - мне остаются двое. Как полагается, председательствует председатель областного суда Онохин и члены областного суда Новиков и Лоц. Прокурор Смоленской области Мельников обвиняет и два защитника защищают.

- Имеют ли какие ходатайства стороны?

Прокурор говорит:

- Ходатайств не имею.

- Защита?

Я встаю и говорю:

- Да, я имею ходатайство. Ввиду того, что между показаниями обвиняемого Юранова и свидетельниц таких-то, доярок совхоза "Сычевка", имеются коренные противоречия: он считает, что он действовал правильно, в соответствии с имеющейся инструкцией, и заразить этими пилюльками никак не мог, а они считают, что он заразил. Ввиду того, что ни вы, товарищи судьи, ни прокурор, ни мы, защитники, не обладаем специальными знаниями и поэтому не можем прийти к какому-то определенному неоспоримому выводу, - я считаю, что по делу необходимо произвести научную экспертизу. В качестве экспертов я рекомендую (это мне Юранов подсказал) профессора Тимирязевской сельскохозяйственной академии Тарасова или академика Белорусской сельскохозяйственной академии в городе Горки Могилевской области Вышелесского - на усмотрение суда. Поэтому прошу: дело слушанием отложить, возвратить органам следствия для производства дополнительного расследования путем организации научной экспертизы.

[бур]

Мнение прокурора:

- Я считаю ходатайство неосновательным, прошу отказать.

- Защитник?

Малкин:

- Я поддерживаю ходатайство.

Онохин покивал на своих членов, повернулся в одну сторону, в другую:

- Суд, совещаясь на месте, определил: вопрос оставить открытым и вернуться к обсуждению этого ходатайства в зависимости от хода судебного следствия.

Я удовлетворен таким исходом. Начинается следствие.

- Кадетский, признаёте себя виновным? - спрашивает Онохин.

- Нет, не признаю.

Прокурор:

- Как не признаёте? Вы же признавали себя (виновным) на предварительном следствии! Почему не признаёте?

- Я считаю себя коммунистом и могу дать ответ на этот вопрос только в закрытом судебном заседании, - отвечает Кадетский.

Игнорируют это заявление. Продолжается дальнейший допрос. Потом дает слово мне. Что-то я спрашивал, затем Малкин. Следующий подсудимый. Всех допросили, свидетелей допрашивают. Свидетели подтверждали, что вот - доярки, помню, очень живо, одна такая в платочке там:

- Ну, как же, такая хорошая коровка, так жалко ее. Как кольнул ее, так и погубил. Там у нее большой нарыв. Коровку задрали, - говорит.

Помню, зоотехник один, Ивашкин. Он рассказывал то же самое - о вредительстве (потом, попозже, этот Ивашкин тоже мне попался на моем пути):

- Все мы считали, что это вредительство.

Допросили всех. Онохин говорит (это уже 27 ноября, начали 24-го; допрашивали 24-е, 25-е, 26-е, 27-е.):

- Судебное следствие подошло к концу, допрос свидетелей окончен. Чем стороны могут дополнить судебное следствие? Товарищ прокурор?

Мельников встает и говорит:

- Я считаю, что судебное следствие проведено с достаточной полнотой, обстоятельства дела выяснены, и прошу перейти к следующей стадии процесса - прениям сторон.

- Защита?

[бур]

Я встаю и говорю:

- Я считаю необходимым возвратиться к тому ходатайству, которое я заявлял перед началом судебного следствия, и считаю, что судебное следствие, которое проведено - действительно, я согласен с прокурором: с полнотой, возможной для судебного заседания, - не разрешило этого вопроса. И для разрешения его необходима экспертиза, поэтому я прошу дело отложить, направить органам расследования для производства дополнительного следствия путем организации экспертизы.

- Товарищ Малкин?

- Я поддерживаю ходатайство. - (Значит, мое.)

- Товарищ прокурор, ваше мнение о ходатайстве защиты?

- Я считаю, что защитник просто стремится сорвать процесс, поэтому прошу в ходатайстве отказать.

Суд удаляется на совещание для обсуждения ходатайства защиты. Минут пятнадцать они были на совещании, вышли - прочитали определение, что, заслушав ходатайство защитника такого-то и мнение прокурора, полагавшего в ходатайстве за необоснованностью его отказать, считает ходатайство необоснованным и определяет - в ходатайстве отказать.

- Есть какие еще дополнения?

Я говорю:

- Нет.

- Судебное заседание закончено, переходим к прениям сторон. Речь для поддержания обвинения имеет прокурор Смоленской области товарищ Мельников.

Мельников начал так:

- Товарищи судьи! Мы живем хорошо, но мы жили бы еще лучше, если бы не эти люди, сидящие тут на скамье подсудимых. Вот у нас сейчас еще не хватает мяса. А почему? Потому что они уничтожали коров, уничтожали скот. У нас сейчас еще чувствуется недостача молочных продуктов. А почему? Они срывали заготовку кормов. Вот этот-то... импортных овец заразил паршой с целью причинить ущерб в валюте нашему пролетарскому государству. - Говорил, говорил. - Великий пролетарский писатель Максим Горький говорил, что, если враг не сдается, врага уничтожают. А вот здесь, на данном судебном процессе подсудимый Кадетский пытался бросить тень на славные органы сталинской разведки. - Он понял, в чем дело там, почему Кадетский в закрытом заседании хотел дать объяснения. - Поэтому, он требует всех обвиняемых расстрелять. Восьмерых. Дурная трава с поля вон, поэтому всех расстрелять.

[бур]

Потом дали слово мне. Я сказал насчет того, что вот, к большому своему сожалению, я не считаю себя вправе сказать вам, товарищи судьи: мои подзащитные невиновны, оправдайте их. Но не потому, что я убежден в их виновности, а потому, что вопрос этот не получил достаточной ясности, а население области слишком взволновано и ждет решающего ответа, не допускающего никаких двусмысленностей.

Да, надо вам сказать, что дело состояло из трех томов, и добавился во время судебного заседания четвертый том - протоколы общих собраний, проведенных во всех совхозах, колхозах, предприятиях, учреждениях. Везде трудящиеся провели митинги и постановили: "Просить пролетарский суд уничтожить гадов!"

И поэтому я снова говорю: отправить дело к доследованию для производства экспертизы.

- Малкин?

Малкин просил о снисхождении, указывал, что его подзащитные не играли главной роли, решающей роли, а второстепенную роль, поэтому нецелесообразно расстреливать их, просил сохранить им жизнь.

После этого Мельников взял слово и уж он напал на меня. Не столько он подсудимыми занимался, сколько он занялся мной. Что вот я поставил себе целью сорвать процесс, не допустить вынесения приговора - приговора, который ждет все население области. А я вот злокозненно так действую. И, значит, он просил расстрелять их.

На этом Онохин объявил перерыв до утра. Правда, было уже одиннадцать часов.

Утром дали мне ответ прокурору. Я - коротенький ответ: повторил то, что уже говорил. Последнее слово - никто не признал себя виновным. Удалились на совещание. В семь часов вечера вышли. Долго совещались. Вышли с приговором. Считают обвинение доказанным, и всех восьмерых человек расстрелять. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит, может быть подано только прошение о помиловании.

Вот и еще образец справедливости "справедливого народного суда", но в данном случае дело смертью не окончилось благодаря деньгам. Жены осужденных заплатили в юридическую консультацию, и адвокаты выехали к Генеральному прокурору СССР. Напоминаю - это ноябрь 1937 г., так сказать, разгар "зверств Вышинского".