Моя книга КРИТИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ МИРОВЫХ И РОССИЙСКИХ ИДЕОЛОГИЙ

[ladimir]

Давненько не был на Большом форуме.  И вот предлог - сел и за 30 дней написал книгу.

Размещаю.  Читателей прошу повременить с комментариями до окончания текста.


Булат Владимир Владимирович

«…лгали, лгут и будут лгать…»
(Критические очерки мировых и российских идеологий).


Я собирался написать эту книгу еще в середине нулевых, когда задумал проверить свою теорию об идеологии – как о стадиальном явлении, сопутствующем феномене индустриального образа жизни, возникающем вместе с началом индустриализации и расцветом городской жизни и увядающим в постиндустриальной фазе.  Книга должна была стать чем-то вроде энциклопедии идеологий, содержащей подробную информацию о них с историческими примерами.  В 2012 я сделал пробный набросок («Идеологизация»), в котором описал 14 основных идеологий современной России и их антиидеологий, однако, учитывая огромный объем информации, в конце концов, решил сосредоточиться на российском случае развития идеологий как исторических феноменов и ограничить исторический горизонт концом XIX – началом XXI веков.  Это впрочем, не мешает посвятить первую часть книги обзору всех (или почти всех) появившихся идеологий в мировом масштабе с их общей классификацией и хронологизацией.

Описание любой из идеологических разновидностей включает условия ее формирования, основные идеи, которые в ней заключаются, реализацию их на практике, критику со стороны других идеологий и те «основные вопросы», которые идеология поднимала и на фоне которых она действовала.  Каждая идеология имеет свою сферу «основных вопросов», и нередко «основные вопросы» других ее мало волнуют, и она мало что может сказать по этому поводу.  Названы ряд имен, связанных с появлением и реализацией идеологий, часть их которых широко известны, но другие гораздо менее популярны.  Автор хотел бы подчеркнуть, что руководствуется принципом объективизма, хотя бы уже потому, что не принимает ни одной идеологии, а поэтому с одной стороны не стремился к пропаганде той или иной идеологии, но с другой – не отказал себе в удовольствии подвергнуть критическому анализу любые постулаты и ценности, выдвигаемые идеологиями.  Смысл названия книги «…врали, врут и будут врать…» (Критические очерки мировых и российских идеологий) прост: любая идеология (таково уж ее непременное свойство), помимо объективного взгляда на мир, стремится его изменить, а любое изменение толкает идеологов к необъективности, проще говоря, лжи.  Латиноамериканская пословица гласит: плохой политик врет, а ему не верят, хороший политик врет, но ему верят.  Какова была степень адекватности и неадекватности всех идеологий, и насколько это устраивало их адептов – самая важная тема книги.  Как изменился мир в результате реализации программных положений правящих идеологий, и какова степень необратимости изменений, накопления общественно-политического опыта – вопросы, также интересующие автора.  Я не задаю вопрос «Кто виноват?», скорее уж «Почему?», а поэтому не ждите от меня примитивной агитации за или против той или иной идеологии, хотя достоинства и недостатки идеологий будут представлены в равной степени.

Вторая часть посвящена всем зигзагам и метаморфозам развития идеологий в России (понимая под этим геополитическим определением Российскую империю до 1917, СССР и постсоветское пространство в той степени, в которой оно связано с современной Российской Федерацией) в форме комментирования сотни идеологем, известных любому человеку, интересующемуся российской историей.

К числу идеологий не относятся политические методики: популизм, меритократия, мыслепреступление и другие, а также следует учесть, что в некоторых странах (например, в позднем СССР) была своя градация понятий «л и б е р а л и з м» и «консерватизм»: «консерваторами» называли сталинистов, «л и б е р а л а м и» - т.н. «правых коммунистов», тяготевших к идеям социал-демократии.

…

Я хотел бы избежать многословного цитирования отдельных идеологов, тем более что любой желающий в состоянии вознаградить себя поиском и ознакомлением с их произведениями в Сети Интернет.  Здесь будет лишь общая оценка с минимумом ссылок и иллюстраций.  В конце приведен общий список литературы, который позволит любому читателю расширить свои познания в данном вопросе.
 

[ladimir]

ОБЩИЙ ОЧЕРК ИДЕОЛОГИИ

Идеология – система концептуально оформленных взглядов и идей, выражающая интересы различных социальных классов, групп, обществ, в которой осознаются и оцениваются отношения людей к действительности и друг к другу, а также либо санкционируются существующие в обществе формы господства и власти (консервативные идеологии), либо обосновываются их преобразования (радикальные, революционные идеологии).  Идеология – не наука (хотя может включать в себя научные знания): в отличие от науки идеология не только представляет собой знание о социально-политической жизни, но также включает в себя оценку тенденций, процессов и различных сил этой социально-политической жизни.  Не смотря на неизбежную долю ненаучности, каждая идеология претендует на то, что именно она дает верное знание о мире.  Каждая идеология базируется на соответствующей философии, однако она гораздо шире и должна быть популярнее самой доступной философии, поскольку имеет дело с массами.  Различные политические организации стремятся к распространению в обществе своих оценок прошлого и настоящего, своего представления о будущем.  

Термин «идеология» был введен во Франции в конце XVIII века А.Дестютом де Траси, который вместе с Этьеном де Кондильяком пытался создать науку об общих принципах формирования идей и основах человеческого знания.  Будучи последователем сенсуалистической гносеологии Дж.Локка, де Траси ввел данный термин для обозначения учения об идеях, понимаемого им как учение об общих закономерностях происхождения идей из содержания чувственного опыта.  Данное учение должно было выступать основными принципами для руководства, как в науке, так и в социальной жизни.  Поэтому Дестют де Траси видел в идеологии систему знаний первооснов морали, политики, права.  Дестют де Траси и Кондильяк пытались оказать влияние на политику, проводимую оказавшимся у власти Наполеоном, который счел, что они пытаются заменить политическую реальность абстрактными утверждениями, и негативно отнесся к выдвинутым предложениям.  С легкой руки великого исторического деятеля слово «идеология» приобрело уничижительный смысл, который закрепился за ним вплоть до настоящего времени.  В связи с тем, что проект де Траси и Кондильяка был отвергнут Наполеоном, понятие идеологии оказалось на некоторое время забытым.  Второе рождение идеология, как система взглядов, переживает уже в середине XIX века (хотя само явление оформляется в конце XVIII), и в первой половине следующего – ХХ становится господствующим образом мысли на планете.  Однако, к концу того же ХХ века идеология потерпела самое решительное поражение в нашей стране, что совпало с распадом СССР и изменением общецивилизационной ситуации в мире.  На смену бескорыстной идее (основе идеологизации ХХ века) пришел своекорыстный интерес.  По прежнему делая ставку на идейную бескорыстность, идеология перестала выражать чьи бы то ни было интересы и как явление сконцентрировалась в сфере интеллектуальных упражнений небольшой части общества.

Разумеется, сразу же возникает проблема хронологических рамок идеологии как исторического феномена и объяснения проведения рубежей именно в данные эпохи.  Существует т.з., согласно которой идеология – вечный спутник политики и общей социальной организации человеческих сообществ, а поэтому она – ровесница самого человечества.  Признавая справедливость тезиса о древности политики (в стаде человекообразных обезьян ученые обнаруживают элементы политической борьбы и знакомых по их человеческим родичам властных структур и взаимоотношений), трудно, однако, согласиться с известной теорией цикличности человеческого развития (известной в XIX-XX вв. по трудам Шпенглера, Данилевского, Тойнби и Гумилева), прежде всего потому, что ее авторы «смотрят и не видят» качественных перемен в человеческом образе жизни.  Скорее уж, можно увидеть в мировой истории систему появляющихся и исчезающих факторов, которые в различных сочетаниях превращают количественный процесс развития в качественное изменение образа жизни и мысли (хотя, конечно, существуют факторы, сопровождающие человечество в целом на протяжении всей его истории, но они должны быть универсальны – т.е. встречаться не только в отдельных обществах на виду у социолога и историка, но и в самых затерянных группах, включая дикарей в джунглях и первобытных охотников задолго до «сотворения мира» по позднейшим религиозным представлениям).  Вне зависимости от того, справедлив диалектический метод или нет, циклические теории ему противоречат, тем более, что история не повторяется.

[ladimir]

Поскольку большая часть современных обществ и созданные ими государства претендуют на начало истории в эпоху т.н. «средних веков» (средневековые теологи обозначали термином ævum medium временной промежуток между двумя, прошлым и будущим, пришествиями Иисуса Христа, а итальянские гуманисты в конце XV – начале XVI века стали так называть промежуток между своей эпохой («возрождением античности») и собственно Античностью, которую тогда уже заканчивали падением Гесперии – т.н. Западной Римской Империи).  Окончательно в XVII веке термин «Средние века» ввел в оборот профессор Галльского университета Христофор Целлариус (Келлер), положив начало так называемой гуманистической трихотомии. Он разделил всемирную историю на Античность, Средневековье и Новое время.  Вопрос: была ли идеология в средневековье?  Разумеется, маститые историки-медиевисты разом ответят «Да!» и приведут многочисленные примеры идейных споров, массовых движений и т.д.  Разумеется, средневековье не есть однородное пространство застылой в своем «сельском идиотизме» жизни, где ничего не происходило.  Наоборот – 800-1000 лет, отделяющих падение Западного Рима от любой из дат, которой принято начинать Возрождение или Новое время (открытие Америки в 1492, завоевание турками Константинополя в 1453 или сошествие Данте в ад в 1300) – это пестрая эпоха многочисленных войн, восстаний, революций, прогрессов и регрессов, дипломатических комбинаций и прочих событий, разнообразящих жизнь человека в самые «темные века» («темные», естественно, для современного историка, лишенного источников информации, но не для своих жителей).  Отдельные эпохи XII или XIII веков столь же разительно отличаются друг от друга, как 1970-е от 1920-х.  Можно согласиться с вышеупомянутым Гумилевым, что «истории тысяча лет равна тысяче лет», и поспорить с сторонниками концепции ускорения истории (в результате чего, каждый последующий исторический период короче предыдущего, и именно сейчас – это «именно сейчас» очень привлекательно для самолюбия авторов концепции – мировая история пришла к своему концу, потому что это привело к превращению экспоненциальной кривой в гиперболу.  Здесь типичный (и в этом опять же нельзя не согласиться с Гумилевым) эффект аберрации близости и дальности, а также позабыто, что новый исторический период устраняет отнюдь не все факторы предыдущего, и эти неустраненные продолжают действовать дальше, даже если они воспринимаются в качестве «пережитков прошлого».

[ladimir]

Однако, идеология как явление имеет слишком четкие признаки, которые не позволяют говорить о «средневековой идеологии».  Помимо сказанного в первом абзаце настоящей главы, идеология – это представления грамотного общества, находящегося под воздействием стандартизированных средств массовой информации.  А это невозможно в условиях аграрного образа жизни, свойственного подавляющему большинству населения VI или XVI веков (вопрос, убийственный для обидчивых пушкиноведов советского времени: а сколько русских крестьян читали Пушкина при жизни?)  В условиях, когда грамотность является достоянием 1-2% населения, все идеологи (а они, безусловно, были) выглядят одинокими мыслителями, которые перекидываются мячами отдельных идей и лозунгов через века и страны, но эти идеи отнюдь не овладевают массами и остаются не более чем академическими занятиями.  Реальная политика и общественные движения проходят мимо них: нередко в средневековье схоласт, утверждающий, что расколоть алмаз можно только смазав его кровью козла (как написано в трудах времен Аристотеля), просто оказывается не в курсе мастерских приемов своих современников-ювелиров.  Идейная окраска любого мыслителя средних веков удивляет эклектизмом, и уж точно трудно анализировать ее с т.з. современных представлений о «правых», «левых», прогрессе или реакции (интереса ради, попробуйте проанализировать взгляды «коммуниста» XVI столетия Томаса Мора, который по совместительству был Лорд-канцлером Англии, а в 1935 году причислен Римско-католической церковью к лику святых).  Можно ли при этом считать (вместе с марксистами и с ними согласными идеологами) переломным моментом выступление Лютера (1517 год) и последовавшую за ним реформацию?  И да, и нет.  Реформация действительно (с ее тенденцией «превратить мирян в попов») способствовала внедрению в массы определенных идей и расширению идеологического пространства (в XVII веке грамотность в протестантских странах уже достигает 10-15%, а к 1850 – 70-90%, в то время как в католической Европе – не превышает 55%, в Италии и Испании 20-25%, а в православной России в 1850 году писать-читать умело всего 7% населения; да, только 5 млн. из 69 млн. подданных Российской империи МОГЛИ читать Пушкина и Гоголя в 1850 году – в подавляющем большинстве жители городов и дворянских усадеб).  Однако, феномен религии существенно отличается от феномена идеологии и даже религиозной идеологии.  Это очень сложный, большой вопрос – сходства и различия идеологии и религии (к которому, однако, нам придется обратиться ниже, в разделах, посвященных религиозным и парарелигиозным идеологиям), но кратко можно сформулировать следующее коренное отличие: идеология апеллирует к разуму (даже самая иррациональная), религия – наоборот, принципиально базируется на иррациональных чувствах, желаниях и страхах людей, поэтому являются ли эти ориентации вместе или по отдельности объективно присущими отдельному человеку и человечеству или нет, они разные и оформляются исторически по разному.  Столь же мало дал для развития идеологии раскол XVII века в Российской православной церкви: для раскольников «истина» оставалась в двуперстом крещении и орфографии богослужебных книг, а для никониан – в распоряжениях на сей счет начальства (церковного в т.ч.)  Искать в русском «бунташном веке» предшественников или предвозвестников социализма, народничества, почвеничества или какой иной позднейшей идеологии – неблагодарное занятие.  Советские историки (и историки ХХ века в целом) немало потратили трудов на поиски в средние века различных форм «классовой борьбы» и их изучение: антифеодальных или антицерковных восстаний (сама постановка такого вопроса в начале XXI века оскорбляет чувства верующих российских историков), анализу их документов и т.д.  Хотя восстания регулярно имели место (в этом отношении наши предки уважали власть неизмеримо меньше, чем обработанные СМИ современники), но в программных документах восставших место идеологии занимают более-менее четко сформулированные сословные (или иные, близкие к сословным) интересы.  Это противостояние идеологии и интереса будет давать о себе знать в идеологические века и вместе с информационной революцией века Интернета похоронит идеологию к концу ХХ века.

[Дормидонт]

ваще то даже роман пишется 6 лет, а дерьмо можно и за один день написать, так кто читать будет

[ladimir]

Вопрос о существовании идеологии в поздней или зрелой Античности (оставим уж в покое древние цивилизации вроде Египта или Хеттского царства) имеет в виду некое пространство для идеологии: грамотность в Риме II-III веков н.э. была достаточно широка, чтобы существовал слой населения, который мы сейчас именуем интеллигенцией, и восприимчивый к его интеллектуальной деятельности полуграмотный «народ», но в древности (ее отличительный фактор) за пределами сформировавшихся в первые века нашей эры мировых религий отсутствовало стандартизированное информационное пространство.  Стандартизация настолько въелась в образ жизни современного человека (хмыкающего даже по поводу отсутствия до сих пор стандартных зарядных устройств для мобильников), что ему (обывателю вообще трудно, почти невозможно представить образ жизни, отличный от его собственного – на этом работают многие фольк-хисторики, черпающие аргументацию в этом свойстве обывательской психики) невозможно вообразить мир, где нет ничего стандартного, и ничто (не только вещи – а стандартизация вещей в принципе рождается лишь в XVII веке в Голландии, когда понадобилось быстро ремонтировать сломанные мушкеты, – но и мысли, идеи) не подсоединяется друг к другу.  Пример с римскими партиями оптиматов и популяров иногда рассматривается в качестве существенного возражения на сказанное выше.  Оптиматы (лат. optimus – наилучший) – идейно-политическое течение в Древнем Риме во II-I вв. до н.э., которое выражало интересы сенатской аристократии, т.н. нобилитета, в противовес популярам, однако, применение термина в исторических исследованиях остается дискуссионным вопросом.  Концепция разделения политических сил в Древнем Риме на оптиматов и популяров в классическом виде сформулирована Теодором Моммзеном еще в конце XIX столетия и встретила широкую поддержку. В начале XX века, однако, возникло т.н. просопографическое направление (Маттиас Гельцер, Фридрих Мюнцер, Рональд Сайм).  Во второй половине XX века ученые начинают обращать внимание на искусственность разделения римского республиканского политического лагеря на оптиматов и популяров, которое является модернизаторским и не всегда подтверждается источниками. Также подчеркивалось отсутствие у популяров и оптиматов ряда характерных признаков, которые традиционно соотносятся с термином «политическая партия». Тем не менее, поскольку оба термина используются античными авторами (прежде всего, Цицероном), Христианом Мейером предложена их альтернативная интерпретация как непрочных союзов единомышленников.

[ladimir]

Но оставим древние времена и вернемся в Новое время, когда идеология как явление наконец-то появляется на свет.  В условиях перестройки производительных сил, изменения общественных отношений, появления новых требований к участникам общественного развития (здесь трудно не согласиться с марксистской постановкой вопроса о движущих силах изменений в «надстройке»), появился запрос на оформление идейной обработки общественных масс для получения желаемого результата их деятельности.  Представим себе солдата, которого вербовщики добровольно-принудительно заграбастали в наемную армию галантного века.  Его «идеология», если так можно выразиться, заключается в верной службе работодателю (королю, возглавляющему эту наемную армию).  Национальная принадлежность и (после 1648 года) религиозная принадлежность наемника существенной роли не играет (существенную роль, однако, играет выплата наемнику денег, иногда весьма изрядных).  Кстати, все утверждения славянофильствующих историков и публицистов, что русская армия, в отличие от европейских, «всегда» строилась на иных основаниях, была «всенародной» и т.д., недорого стоят в силу своей ошибочности.  В XVII веке российское войско состояло из стрельцов (сословно-корпоративной организации, свято блюдущей свои интересы и попортившей через это немало крови правителям России в конце века), дворянского ополчения, включавшего т.н. «боевых холопов», которое отличалось стабильно низкой боеспособностью и разве что заметной дешевизной для государевой казны, и полков нового строя (они появляются в 1630 году), формировавшихся по найму и почти полностью под командованием иностранцев.  Казачество также было не патриотическим обществом, а сословием.  Впоследствии, когда Петр I перешел к рекрутской системе в 1705 году, позаимствованной у Швеции (где она существовала с 1620-х годов), войско стало формироваться путем жеребьевки и четкого разделения крестьянской массы на рекрутов и всех остальных (купцы и мещане, а также еще ряд категорий городского и сельского населения вообще не имели, даже потенциально, никакого отношения к военной службе; таковых по ревизии 1858 года набралось до 20% мужского населения – да, 95% российских мужиков до 1874 года, с точки зрения обывательского представления XX-XXI веков – «ненастоящие мужики», поскольку в армии не служили).  Здесь (как и на флоте, в производственных артелях, среди чиновничества и т.д.) наблюдаем не идеологическую основу, а всего лишь корпоративную этику.  Таким образом, укрепление в XVI-XVII веках королевского абсолютизма во многих (но не во всех!) странах Европы привело не к возникновению т.н. «монархической идеологии», а всего-лишь к усилению корпоративной этики служения монарху (современная монархическая идеология, в конечном счете, сводится к тому же самому, и именно поэтому монархические взгляды сейчас больше всего свойственны военнослужащим и прочим силовикам, просто по причине естественной комплиментарности со служебной этикой на фоне общей неприязни в этой среде к политике вообще).

[ladimir]

«Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае зовется он иначе» - это изречение, приписываемое Шекспиру, на самом деле принадлежит его современнику Джону Харингтону и звучит в подлиннике немного иначе:

Treason doth never prosper; what's the reason?
For if it prosper, none dare call it treason.

– речь идет не о мятеже («револте» по-английски), а об «измене», но суть в переводе Маршака передана достаточно точно: в какой момент обычный мятеж становится легитимной революцией?  Шире: почему обычные преступники и изменники (например, полковник Джордж Вашингтон, изменивший британскому королю Георгу III, или верный холоп хана Улу Усуса князь Дмитрий Иванович, изменивший Тохтамышу) становятся героями для подражания.  Можно ли дать правовую оценку, к примеру, штурму Бастилии в 1789 году (массовым беспорядкам, подстрекаемым мыслепреступникскими организациями, с использованием нелицензионного оружия, приведшим к захвату административного здания)?  Современная российская система информации (или попытка таковую создать), включая образовательные программы по истории и обществознанию, находится в гораздо более невыгодном положении сравнительно с предшествующим советским этосом, в рамках которого революция как таковая была провозглашена (по понятной причине) легитимным путем общественного развития, а антисоветский этос современной России, который любой революции боится как чумы, вступает в неисправимо шизофреническое противоречие с претензиями на советское прошлое.  Единственное алиби для современности здесь – напрашивающийся вывод о существовании некоей псевдопозитивистской диафрагмы, разделяющей «революционную эпоху» и правовую культуру современности, в которой живет наблюдатель, дающий правовые оценки.  Не смотря на отдельные попытки поиска революций в рабовладельческие времена и даже в Древнем Египте («революция рабов и крестьян 1750 года до н.э.» советских учебников Истории Древнего Мира), классический марксистский исторический материализм очень осторожен с термином «революция».  Под ним подразумевается не всякая смена власти (таковых в любой латиноамериканской республике происходит дюжина за век; или ср. «История и анекдоты революции 1762 года в России», написанная секретарем французского посла в Ленинграде К.-К.Рюльером), а масштабное событие, связанное со сменой общественно-политического и экономического строя, желательно завершившееся победой либо промежуточным успехом революционных сил.  Не смотря на споры по каждому из употребленных в предыдущей фразе специфических терминов, даже Крестьянская война в Германии 1525 года в итоге лишилась звания «революции», а первое событие такого рода в марксистской советской литературе – это Нидерландская буржуазная революция 1566-1573 гг.  Понятно, что имеется в виду: помимо рядового вроде бы восстания целой провинции против своего суверена (аналоги: восстания шведов против датского короля в 1523, португальцев – против испанского короля в 1640 и др.), и даже рядовой религиозной войны, вроде тех, что десятилетиями терзали тогда Европу, это была смена феодального строя на буржуазный (Соединенные провинции (правильнее: Republiek der Zeven Verenigde Nederlanden – Республика Семи Объединенных Нижних Земель), упорно именуемые по имени своей главной провинции – Голландией, в середине XVII века почти по всем статьям, хоть и не всегда количественно, но точно качественно, были впереди всей Европы).  Разумеется, марксистская концепция общественно-экономических формаций подверглась едкой и фактографической критике: «буржуазные» феномены были обнаружены еще в древнейших городах Вавилонии и Шумера, не говоря уже о финикийских, древнегреческих полисах и «космосе средневекового города», который Тойнби вообще хотел выделить в особую цивилизацию, отличную от европейского сельского средневековья, но для идеологии, ее рождения в рамках нидерландских событий – здесь наблюдается важный качественный скачок: впервые в европейской истории сословные или религиозные интересы дополняются определенной более-менее четко сформулированной идеологией.  

[ladimir]

Таковой был республиканизм.  Безусловно, как все иные средневековые структуры сознания, голландский республиканизм еще ищет свои основания в религиозной традиции (ветхом завете; для протестантизма в целом юдаизация характерна, как эстетический прием, вплоть до позднейшей американской теодемократии, над которой сквозь ужас триллера поиздевался Стивен Кинг в «Детях кукурузы»).  Также можно найти аналогии республиканскому устройству Голландии в средневековых патрициатских режимах городов Италии и Германии – вообще не стоит считать средневековую Европу исключительно монархической зоной: в 1600 году, помимо Нидерландов, республиканское устройство было в Генуе, Венеции, Лукке, Швейцарии, 45 имперских городах Германии и Ржечи Посполитой, а почти во всех странах Европы (не исключая отдельных королевств испанской короны, Франции и России) действовали сословно-представительные парламенты, т.о. непарламентская монархия в Европе 1600 года – это Великое Османское Государство (теократия Папского Государства – особый случай), хотя, конечно, средневековый европейский парламентаризм редко где старше XIII-XIV веков.  Однако, не смотря на то, что качественное отличие политического режима Нидерландов от средневековых европейских коммун проявилось и в появлении феномена политической эмиграции (отнюдь не только на религиозной почве), говорить о политических идеологиях в XVI веке, как о факторах общественного развития, рановато.

Если нидерландская революция еще обросла средневековыми пережитками, то английская революция 1640-1660 годов – уже революция в прямом смысле слова.  Участие широких масс, борьба политико-экономических классов, идейные споры, важность фактора пропаганды, журналистский бум, последовавший за революцией, когда Англия стала к 1700 году самой читающей страной мира – все это подготавливает рождение идеологий.  Однако, за исключением позднейших торизма и вигизма (о которых речь ниже), все остальные течения английской мысли между 1620 и 1680 оказались в плоскости религиозных течений и сект, что придавало английской революции и последующей эмиграции из Англии отцов-пилигримов в Северную Америку (Американскую революцию 1776 года вполне можно считать вторым актом английской) стойкий теократический привкус.  Около 1650 года Англии реально угрожала «мусульманская болезнь» раскола общества на отдельные общины-секты, вся энергия которых будет уходить на взаимное уничтожение (нечто подобное все-таки случилось с Ольстером, и даже сейчас ирландец обязан быть консервативным католиком, потому что он – ирландец и не желает британского владычества) – в этом случае (к большому огорчению теоцентрического взгляда на мир и соответствующей общественно-политической практики) международным языком в наше время был бы точно не английский (возможно, голландский или французский).  Поэтому идеология как историческое явление относится к следующему – XVIII веку, и главным катализатором идеологизации общества (не только конкретного французского, но и в европейском масштабе) стала, как нетрудно догадаться, Великая французская революция (и в наше время первый тест-вопрос на реакционность: ваше отношение к французской революции?)  Дальше идеологии, будучи создаваемы, как правило, интеллектуалами из среднего класса, функционируют в своей естественной среде.  Среда эта – грамотное, но не слишком образованное городское население, обеспеченное минимумом средств массовой информации и (это главное!) допущенное, либо само пришедшее, к политической жизни.  Рамки индустриальной фазы (по Тоффлеру) вполне совпадают с хронологическими рамками идеологической эры, но считать именно индустриальный класс – главным носителем любых идеологий было бы необоснованным упрощением.

[ladimir]

Разумеется, любое общественное явление имеет не только свое начало, но и конец.  Для идеологии таковым стала информационная революция, которая избавила мыслящую часть среднего класса и (потенциально) все грамотное население от монополии средств массовой информации.  Развитие постиндустриальной экономики естественным образом давало запрос на рост уровня образования, и в сочетании со свободой информации этот процесс сломал в конце ХХ века все жестко-идеологические режимы, противопоставив им те варианты общественного устройства, которые (отчасти из-за свойственной им «архаики», поскольку базовые революции произошли там ранее 1789 года) могли существовать в режиме идеологического плюрализма, а все идеологические режимы начала XXI века (Северная Корея, Исламское Государство, отчасти Куба) являют собой жалкое зрелище, будучи заповедниками отживших свое политических режимов (Исламское Государство – это ко всему прочему, еще и детище хваленого возрождения духовности и борьбы с секулярно-бесовским (или «шайтанским», по их терминологии) миром; на этом фоне даже Северная Корея выглядит аркадской идиллией разновидности просвещенческого этоса, зашедшего, по многим, не зависящим ни от Вольтера и ни от Свифта, причинам в тупик).  Любой верующий человек должен испытывать крайний дискомфорт, глядя на телекадры уничтожения секулярными ракетами и бомбами этой духовности (покончат с ними – возьмутся за вас).  Оруэлловский мир, в котором идеология одолела общество, остался за пройденной развилкой в 1950-х годах, и, не смотря на действие тех факторов, которые ныне принято называть «новыми вызовами XXI века» (а какой век обходился без «вызовов»?  XI?), нет ни малейшего основания считать, что условия, при которых стало возможным формирование идеологии как исторического явления, возродятся (даже если четвертая мировая война, как горько пошутил Эйнштейн, будет войной на дубинах и каменных топорах, это не будет возвращением в индустриальную фазу), а поэтому все современные призывы к «возрождению идеологии» (аргументация, что «человеку/обществу нужна идеология», и это способ его (общества) существования в любые времена) являются откровенным жульничеством, вроде призыва перегнать на паровозе реактивный лайнер, ведущим либо к краху современного постиндустриального общества в случае военно-политического успеха «возрожденцев» (в самых его слабых звеньях, одним из которых является современная Россия), либо к играм типа реконструкторских слетов, на которых вместо домовыстоганных копий или ремесленных трехлинеек, участники демонстрируют свои идеологические приемы, а потом обижаются на то, что общество им не внимает, потому что оно находится под воздействием разрушительных «темных сил» (и т.д. теории заговора – вот во что неизбежно вырождается идеология постиндустриального века) – в отличие от них настоящие реконструкторы не жалуются на то, что водитель троллейбуса не хочет покупать для своей лошади овес.

[Дормидонт]

прорвало унитаз

[ladimir]

КЛАССИФИКАЦИЯ ИДЕОЛОГИЙ.

В предыдущей главе, где рассмотрено общее понятие идеологии, факторы ее появления и дана некоторая хронология всего процесса, автор намеренно почти не затрагивал тему соотношения идеологии и политической партии.  Политическая партия имеет множество определений, из которых автор бы выделил два: во-первых, политическая партия – объединенная группа людей, непосредственно ставящая перед собой задачи овладеть политической властью в государстве или принять в ней участие через своих представителей в органах государственной власти и местного самоуправления (большинство партий имеют программу — выражение идеологии партии, перечень ее целей и способов их достижения), и во-вторых: политическая партия – иерархическая политическая организация, объединяющая на добровольной основе лиц с общими социально-классовыми, политико-экономическими, национально-культурными, религиозными и иными интересами и идеалами, ставящая перед собой цель завоевания политической власти или участие в ней.  Эти два определения различаются акцентами: первое ставит ударение на борьбе за власть (отсюда известный афоризм о нелепости существования политической партии, которая не ставит перед собой такой задачи), второе сосредотачивается на представительстве тех или иных групп, а сама по себе борьба за власть отходит на второй план, хотя и не исключается.  Термин «идеология» употреблен с оговоркой «большинство» (большинство партий имеют программу – выражение идеологии партии).  Это верно в том смысле, что партия как группа людей, борющихся за власть, или в качестве представительства тех или иных интересов, вполне может существовать без идеологии.  Нам приводят многочисленные примеры из истории, когда борьба двух претендентов на престол была одновременно борьбой двух программ царствований (самый типичный случай – борьба Петра и царевны Софьи), но, во-первых, ничто (кроме пропаганды Нарышкиных) не указывает на «реакционность» Софьи, а во-вторых, на один случай «принципиальной» борьбы в далеком прошлом приходится дюжина случаев банальной борьбы за власть (хотя, конечно, никто не станет отрицать, что политика президента Ганы Хиллы Лиманна, свергнутого в 1981 году, хотя бы минимально отличалась от политики его преемника полковника Джерри Роллингса, а Каллигула был для римских сенаторов похуже, чем сменивший его Клавдий).  Тем не менее, когда некий политический деятель в средневековой Франции борется за власть (допустим, Карл Валуа против Ангеррана Мариньи в 1314-1315 гг), ему вовсе не обязательно создавать политическую партию в современном смысле и тем более вырабатывать идеологию (хотя популяризировавший это событий из истории Франции Морис Дрюон намекает на «реакционность» Валуа и «прогрессивность» Мариньи, мы понимаем, что это могут быть всего лишь анахронизмы взгляда из будущего).  Следовательно, появление партий и формирование идеологий – хотя и параллельные, но не обязательно жестко связанные процессы.  Что такое «партия Карла Валуа» в 1314 году?  Он сам, его вассалы, его родственники (далеко не все) и то, что еще древние римляне называли «клиентеллой».  Программа – смещение Мариньи, способ достижения цели – влияние на принимающего решение французского короля (Людовика Сварливого) через королевский совет.  И хотя «партия Карла Валуа» не исчезла по достижении поставленной цели (бывало и так) и просуществовала до его смерти в 1325 году, все это мало напоминает какую-нибудь современную Французскую социалистическую партию с членством, съездами, программой (в т.ч. с элементами былой идеологии) и даже персоналистские партии стран «третьего мира».

[ladimir]

Т.о., говоря о развитии идеологий, мы будем опираться на историю политических партий в конце XVIII – начале XXI вв., но должны учитывать и вышеназванный фактор.  Не всякая партия является идеологической и не всякая идеология в обязательном порядке базируется на конкретной политической партии.  Реальный мир всегда сложнее классификаторских форм.  Это необходимо помнить, приступая к необходимой для нашей работы классификации идеологий.  В нижеприведенном списке взят за основу принцип деления всех идеологий на три основных течения, оформившихся в XVIII – начале XIX века (л и б е р а л и з м, консерватизм и социализм), но учитывая, что появившийся в начале ХХ века фашизм никак не отнести ни к одному из трех главных доменов, он выделен в четвертую группу; также отдельно дан национализм (даже без хронологии), особые идеологии «анти…, «специфические» идеологии и эрзац-идеологии постиндустриального периода.  Внутри доменов отдельные идеологии классифицированы в хронологическом порядке.  За редким исключением брался за основу общемировой тренд, хотя учтены также некоторые региональные, этно-конфессиональные и национальные идейные течения.  Сложнее всего было классифицировать переходные типы идеологий, однако, автор берется показать несхожесть консервативного л и б е р а л и з м а и л и б е р а льного консерватизма, а равно основания для их соответствующего размещения в представленной схеме.  Местами отмечены (для удобства) характерные представители идеологий.  Ниже я дам короткие справки о возникновении, содержании, влиянии каждого из идеологических течений, а также (что важно для второй части книги) рассмотрю основные спорные моменты в картине мира данных идеологий.

[ladimir]

1. Л и б е р а л и з м .
1.1. Классический республиканизм (Макьявелли).
1.2. Вигизм (1680-е).
1.3. Классический л и б е р а л и з м  (Монтескье) (1710-е).
1.4. Республиканский патриотизм (1790-е).
1.5. Республиканский федерализм (1790-е).
1.6. Национал-л и б е р а л и з м (Германия) (1800-е).
1.6.1. Декабризм (1810-е).
1.7. Консервативный л и б е р а л и з м  (1820-е).
1.8. Джорджизм (1870-е): уравнительное налогообложение.
1.9. Социальный л и б е р а л и з м  (1870-е).
1.10. Национал-прогрессизм (около рубежа XIX-XX вв).
1.11. Исламский л и б е р а л и з м  (Ата-Тюрк) (1920-е) (?) (младотурки: 1860-е; джадиды: 1900-е).
1.12. Новый л и б е р а л и з м  (1930-е): активная государственная политика.
1.13. Либертарианство (1940-е).
1.14. Неоклассический л и б е р а л и з м  (левый либертарианизм) (1960-е).

2. Консерватизм
2.1. Торизм (1680-е).
2.2. Л и б е р а льный консерватизм (Берк) (1790-е).
2.3. Классический традиционализм (1800-е).
2.4. Монархический абсолютизм (легитимизм; самодержавный монархизм) (1800-е).
2.5. Клерикализм (Де Местр) (1800-е).
2.5.1. Ультрамонтанизм (1800-е).
2.6. Конституционный монархизм (1810-е).
2.7. Джексонианство (1820-е).
2.8. Теодемократизм (1840-е).
2.9. Солидаризм (1850-е).
2.10. Интегрализм (1880-е).
2.11. Дистрибутивизм (конец XIX века).
2.12. Национал-консерватизм (конец XIX века).
2.13. Популяризм (христианская демократия) (начало ХХ века).
2.14. Социальный консерватизм (начало ХХ века).
2.15. Младоконсерватизм (1910-е).
2.16. Фундаментализм (1910-е).
2.17. Интегральный традиционализм (Генон, Эвола) (1920-е).
2.18. Голлизм (1940-е).
2.19. Неоконсерватизм (неол и б е р а л и з м) (1970-е).
2.20. Палеоконсерватизм (1980-е).
2.21. Коммунитаризм (1990-е).
2.22. Христианский реконструкционизм (1990-е).
2.23. Теоконсерватизм (2000-е).

3. Социализм
3.1. Мютюэлизм (Прудон) (1820-е).
3.2. Сенсимонизм (1820-е).
3.3. Фурьеризм (1820-е).
3.4. Анархо-социализм (1830-е).
3.5. Чартизм (1830-е).
3.6. Классический марксизм (1840-е).
3.7. Христианский анархизм (1840-е).
3.8. Христианский социализм (1840-е).
3.9. Левое народничество (1860-е).
3.10. Социал-реформизм (1880-е).
3.11. Фабианский социализм (1880-е).
3.12. Революционный синдикализм (1890-е).
3.13. Социалистический сионизм (1890-е).
3.14. Желтый социализм (1900-е).
3.15. Лейборизм (1900-е).
3.16. Большевизм (1910-е).
3.17. Исламский социализм (1910-е).
3.18. Буддийский социализм (1920-е).
3.19. Коммунизм рабочих советов (1920-е).
3.20. Левый коммунизм (1920-е).
3.21. Национал-коммунизм (1920-е).
3.22. Неосоциализм (1930-е).
3.23. Сталинизм (1930-е).
3.24. Троцкизм (1930-е).
3.25. Арабский социализм (1940-е).
3.26. Демократический социализм (1940-е).
3.27. Титоизм (1940-е).
3.28. Африканский социализм (1950-е).
3.29. Классический коммунизм (1950-е).
3.30. Коммуно-патриотизм (чучхе? 1950-е; Зюганов: 1990-е).
3.31. Маоизм (1950-е).
3.32. Еврокоммунизм (1960-е).
3.33. Фиделизм (1960-е).
3.34. Экосоциализм (1960-е).
3.35. Аграрный коммунизм (1970-е)
3.36. Ведический социализм (1970-е).
3.37. Китайский социализм (1980-е).
3.38. Боливарианизм (Уго Чавес) (1990-е).

4. Фашизм.
4.1. Национал-синдикализм (1910-е).
4.2. Классический фашизм (1920-е).
4.3. Клерикальный фашизм (1920-е).
4.4. Монархо-фашизм (1920-е).
4.5. Национал-социализм (1920-е).
4.6. Революционный национал-социализм (1930-е).
4.7. Фалангизм (1930-е).

5. Национализм.
5.1. Общий патриотизм.
5.2. Государственный патриотизм.
5.3. Этнический национализм.
5.4. Религиозный национализм.
5.5. Левый национализм.
5.6. Правое народничество (почвенничество).
5.7. Постколониальный национализм.

6. Особые идеологии «анти…
6.1. Антимонархизм (1820-е)
6.2. Антибольшевизм (антикоммунизм) (1910-е).
6.3. Антифашизм (1920-е).
6.4. Антил и б е р а л и з м (1990-е).

7. Специфические идеологии:
7.1. Феминизм.
7.2. Пацифизм.
7.3. Экологизм.

8. Эрзац-идеологии:
8.1. Неофашизм (1950-е).
8.2. Неомонархизм (1990-е).
8.3. Неосталинизм (1990-е).
8.4. Неотрадиционализм (2000-е).

[ladimir]

1. Л и б е р а л и з м.
Л и б е р а л и з м провозглашает права и свободы каждого человека высшей ценностью и устанавливает их правовой основой общественного и экономического порядка.  При этом возможности государства и церкви влиять на жизнь общества ограничиваются конституцией.  Важнейшими свободами в современном л и б е р а л и з м е признаются свобода публично высказываться, свобода выбора религии, свобода выбирать себе представителей на честных и свободных выборах.  В экономическом отношении принципами л и б е р а л и з м а являются неприкосновенность частной собственности, свобода торговли и предпринимательства.  В юридическом отношении принципами л и б е р а л и з м а являются верховенство закона над волей правителей и равенство всех граждан перед законом вне зависимости от их богатства, положения и влияния.  В предидеологическую эпоху (XVII-XVIII веков) базовые идеи л и б е р а л и з м а были высказаны Джоном Локком, Монтескье, Вольтером и Жан-Жаком Руссо.  Л и б е р а л и з м в целом имел два исторических пика популярности (т.е. два периода, когда политические партии, идентифицирующие себя с л и б е р а льной идеологией, находились у власти в большинстве стран Запада и мира) – вторая половина XIX века и конец ХХ века, когда л и б е р а льные идеи проникают в программные положения широкого спектра политических партий, прежде всего консервативных и социал-демократических (появляется даже такая разновидность демократического социализма, как социал-л и б е р а л и з м – типичный представитель Тони Блэр во главе Великобритании в 1997-2007 годах), и даже недемократические политические режимы проводили вполне л и б е р а льную экономическую политику.  Наоборот, первая половина ХХ века (точнее 1910-1960-е годы) для л и б е р а л о в была скверным временем, когда их электорат теснили с разных сторон левые, фашисты и перестроившиеся консерваторы, в силу того, что л и б е р а л ы оказались неспособны создать «партию нового типа», т.е. массовую организацию, базирующуюся на примыкающих структурах (профсоюзных, церковных, полувоенных и т.д.)  Однако, когда «мобилизационный» тип общества ушел в прошлое (после 1950 года), л и б е р а л и з м оказался гибче своих противников.  Континентальная (европейская) традиция л и б е р а л и з м а производит себя от наследия Великой французской революции, а англо-саксонский тип л и б е р а л и з м а – от наследия Славной революции 1688 года.  До сих пор ведутся споры о степени л и б е р а льности «нового курса» Рузвельта, а в ряде стран (Великобритания, Италия, Россия) л и б е р а л ы в этот период либо исчезли, либо уступили лидирующее положение на партийно-политической сцене.  Существует определенный водораздел между политическим и экономическим л и б е р а л и з мом, т.е. ситуация, когда л и б е р а льный политический режим проводит вполне л и б е р а льную экономическую политику, тогда как в случае реализации политического л и б е р а л и з м а правительство уже не может проводить какую-либо иную экономическую политику, кроме л и б е р а льной.

Основная проблема л и б е р а л и з м а как идеологии (т.е. логической, разумной системы объяснения общественных процессов) – что очень четко прозвучало в России 1990-х годов – это коренное противоречие между декларируемым принципом народовластия и результатами выборов в конкретных странах в конкретные эпохи.  Является ли демократия властью демократов (так в России называли в 1990-2000-х л и б е р а л о в), и не будет ли вполне конвенциональным с т.з. л и б е р а л и з м а принятие на референдумах недемократических законов, объявление войны и т.п.?  Из истории известно, что отнюдь не все тоталитарные партии пришли к власти недемократическим путем (например, в Германии НСДАП победила на выборах и на первых порах (первые несколько месяцев) правила в составе широкой коалиции с монархистами и националистами, а в Италии Фашистская национальная партия (Итальянский союз борьбы) в 1921 году шла на выборы в коалиции с Итальянской л и б е р а льной партией, Партией националистов и Итальянской социал-демократической партией).  На это л и б е р а л ы возражают, что, даже придя к власти демократическим путем, антил и б е р а льные силы быстро сворачивают демократическую систему правления, в чем л и б е р а л о в обвинить невозможно, но некоторые л и б е р а льные течения допускают варианты «демократии не для всех», с возрождением цензов прошлого, в т.ч. имущественного и образовательного.  У противников само понятие «л и б е р а л» ассоциируется с космополитизмом, вседозволенностью и аморальностью.

[Дормидонт]

дибил, нет никаких идеологий у людей

[ladimir]

Крупнейшими представителями л и б е р а льной мысли и вообще л и б е р а л а м и являются, кроме вышеупомянутых: Раймон Арон, Иеремия Бентам, Исайя Берлин, Людвиг Брентано, Иван Бунин, Макс Вебер, Вильям Гладстон, Вильгельм фон Гумбольт, Чарльз Диккенс, Камилло Кавур, Иммануил Кант, Николя де Кондорсе, Бенджамин Констан, Дж.Ст.Милль, Владимир Набоков, Хосе Ортега-и-Гассет, Томас Пейн, Давид Рикардо, Адам Смит, Герберт Спенсер, мадам де Сталь.

1.1. Классический республиканизм (Макьявелли).
Когда современный человек слышит слово «республиканский», у него, как правило, не возникает никаких специфических ассоциаций.  Подавляющая часть современных суверенных государств – республики, а разница между «подданным Соединенного Королевства» и «гражданином Итальянской республики» стерлась еще в середине ХХ века (что признавали даже советские авторы).  Уже один тот факт, что республиками по конституции являются США, КНДР и Российская Федерация, а к республиканцам относят себя американские консерваторы, итальянские фашисты времен «Республики Сало», адепты религии бахаи и почти все европейские левые, говорит о крайней неопределенности «республиканской идеологии» в наше время.  Понятно, что принцип республиканизма – неприятие наследования власти (хотя, как заметил Дрюон, избирательная урна ошибается столь же часто, как и набор хромосом), требование прозрачности процесса принятия решений и контроля за расходованием бюджетных средств (американские бунтари 1776 года и французские просветители 1789 были единогласны в осуждении порочной финансовой политики и общего снижения качества власти в условиях неконтролируемой монархии).  Если в конце ХХ века немногочисленные монархи, оказавшиеся достаточно умными и удачливыми, чтобы договориться со своими подданными о сохранении монархии (разумеется, в конституционно-парламентской форме), уживаются с полуреспубликанским «ответственным министерством» и вполне демократической конституцией, а, следовательно, проблема замены монархии на республику отсутствует (хотя, например, в Великобритании, Австралии и других современных монархиях появляются республиканские партии, но, как правило, маргинального типа), то в конце XVIII – начале ХХ века эта проблема будоражила умы практически во всех странах мира, и «республиканизм» был принципиальным постулатом для Александра Гамильтона, Виктора Гюго или Симона Боливара.  Образ монарха как порочного, безвольного, глупого, неспособного человека, как правило, случайно оказавшегося на троне, был популяризирован в публицистике и художественной литературе (для наследного принца могли быть исключения с поправкой на юность и искренность, но лишь при условии его примыкания к народным массам; как это не странно, такие люди в истории бывали: принц Сианук, принц Суфанувонг и один из сыновей бухарского эмира – Шахмурад, который принял фамилию Олимов, отрекся от отца в 1929 году, служил в Красной Армии, участвовал в Великой Отечественной войне (на которой потерял ногу), был награжден орденом Красного Знамени, а после войны преподавал в Военно-инженерной академии имени В.В.Куйбышева).  Собственно, спор монархистов и республиканцев был первой в истории чисто идеологической баталией, при том, что в XIV-XVII веках, за редчайшим исключением, подобных споров не возникало, поскольку тогдашние республики (бывшие в XIV веке наиболее развитыми государствами Европы) вполне уживались с монархиями, чьи монархи, как правило, зависели от своих парламентов (оба революционных взрыва – 1640 и 1789 – обязаны своим происхождением: в первом случае – желанию короля покончить с парламентаризмом, а во втором – 175-летнему подавлению парламентаризма; возможно, окажись Бурбоны разумнее, мы бы сейчас жили в иной Европе, больше похожей на скандинавские монархии, чем на народные республики).  Аргумент, часто приводимый в российских официозных учебниках XIX века, который увязывал слабость Польши, приведшую к ее разделу, с республиканским образом правления, является исключением, но не правилом.  Макьявелли упомянут не столько в качестве родоначальника республиканской идеологии, сколько в качестве возрожденческого транслятора республиканских идей Античного мира.  В Америку республиканские идеи завезли в XVIII веке, политология африканских традиционных вождеств – особый вопрос, далеко выходящий за пределы тематики настоящей книги, а в Азии, за исключением племенных республик, в интересующий нас период мы не находим никаких республиканских традиций, следовательно, все республики современной Азии обязаны своим существованием европейскому идейному влиянию (первая из них – Тайваньская республика 1895 года).

[ladimir]

Главным антиреспубликанским аргументом монархистов является то, что, переходя к республике, одного «тирана» народ меняет на сотню-другую тиранов (депутатов и министров), которые, ко всем прочим своим недостаткам, в отличие от принимающего единоличные решения монарха, в критической ситуации не могут даже договориться толком внутри себя о необходимых мерах, а не то, чтобы провести принятое решение в жизнь.  Также монархисты априори критикуют республиканскую систему за более высокий уровень коррупции (если президент, будучи, в сущности, рядовым чиновником, избирается на четыре, максимум (в альтернативно-демократической системе) десять-четырнадцать лет, то монарх правит пожизненно, и его теоретически невозможно коррумпировать).  Эти возражения легко снимаются.  Во-первых, монархическая система единоличного принятия решений хороша в условиях, когда монарх – действительно умелый и ответственный правитель, четко понимающий задачи своего правления и пути их решения (перед нами типичная просветительская концепция монарха – слуги Отечества; французские просветители, в т.ч. л и б е р а л ы откровенно завидовали Петровской России и желали Франции такого же монарха; возможно, если бы на месте Николая II был человек масштаба Петра I или Екатерины II, история России пошла бы иначе, но имеем то, что имеем).  На одного великого правителя приходится полдюжины бесталанных людей со средними и ниже средних способностями, многие из которых оказываются заложниками всесильных фаворитов и министров, из которых отнюдь не все обладают талантами и порядочностью Бисмарка и Горчакова).  Далее, устраняя общественный контроль над машиной управления, монарх становится во главе точно такой же, как республиканская, коррумпированной системы, которую реформировать иногда невозможно иначе, как путем отрубания головы монарху).  Показателен пример Франца Иосифа, который честно и аккуратно пытался править огромной империей в «ручном режиме», принимая в день до сотни посетителей и вникая во все мелочи общественно-политической, экономической, дипломатической, военной, даже этно-культурной сфер жизни общества.  В конце концов, это оказывается непосильным бременем.  Феодальный правитель имел гораздо меньше задач, чем глава современного государства со сложившейся за последние 300-350 лет (как показал Пьер Бурдье) неизбежной системой управления, и поэтому все вздохи о «старом добром времени» носят утопический характер.

1.2. Вигизм (1680-е).
Виги – «палеол и б е р а льная» политическая партия (по сути дела, первая политическая партия в современном смысле слова, членов которой связывали уже не верность вождю и не принадлежность к определенной социальной группе, а принятие известного круга идей и положений, которые они намеревались воплощать в жизнь), появившаяся в 1679 году на основе одного из многочисленных политических клубов революционного и послереволюционного периодов – т.н. Клуба зеленой ленты.  Виги объявили себя сторонниками наследия английской революции, даже не столько ее республиканских, сколько строго парламентских принципов и Хабеас Корпус Акт, а в экономической сфере представляли интересы торгового капитала и финансовой верхушки лондонского Сити (за что им регулярно доставалось от оппонентов – тори). Из философов-вигов наиболее яркий представитель – Джон Локк, который считал правомерным и необходимым восстание народа против тиранической власти, посягающей на естественные права и свободу народа.

Чтобы наглядно представить себе общественно-политическую ситуацию в Англии конца XVII века, надо помнить о том, что из 5,5 млн. общего населения избирательными правами обладало всего 280 тысяч – 5% населения, за вычетом женщин, молодых людей, неимущих и католиков.  Та же доля населения управляла патрицанскими республиками Северной Италии, а в Польше сословие шляхты и магнатов, избиравших на сеймиках делегатов Сейма Речи Посполитой (Республики Двух Народов), также составляло до 5% населения (протестанты (с 1717) и православные, также как католики в Англии, не имели избирательных прав).  Этот процент впоследствии будет декларироваться сторонниками элитарной демократии как идеальный процент ответственных людей, которые могут управлять страной и нести за нее ответственность, однако критерий определения именно такой, а не какой-либо иной доли вменяемых граждан остается под вопросом.  Хотя король Англии и по сей день назначает правительство, с определенного момента (еще до Славной революции) этот акт не мог не учитывать результатов выборов в парламент, состоящий из 513 (позднее из 558) депутатов.  Виги боролись с тори в конце XVII – начале XVIII веков с переменным успехом, однако с 1715 года наступает эра вигской олигархии, продолжающаяся до начала XIX века.  Виги составили основу Л и б е р а л ьной партии Великобритании, а за ее пределами аналогичные партии возникали в Швеции (т.н. Партия колпаков XVIII века), США и Либерии.

[ladimir]

Хотя любая идеология (за очень немногочисленными исключениями, как правило, националистического толка) желает править в абстрактной стране, историческая реальность заключается в том, что носители идеологий – политические группы возникали в конкретных странах с конкретными условиями общественной жизни.  И таким образом, мы никуда не можем деться от оценки «материализации» идеологий в конкретных регионах и странах.  В течение всей идеологической эры (с конца XVIII по конец XX веков) общественно-политическое развитие англо-саксонского мира в целом шло иным путем, нежели развитие континентальной Европы и подражающей ей части неевропейского мира.  В сочетании с резким различием аналитической (англо-саксонской) философской культуры и (идеологической) континентальной (некоторые континентальные философы даже утверждают, что объективизм аналитической философии – это тоже идеология) это приводит к сохранению в англо-саксонском мире «архаических» (доидеологических) подходов к политике и общественной жизни в целом, что могло выставлять эти общества как реакционные в эпоху успехов идеологий, но на фоне краха идеологических систем на континенте к концу ХХ века поставило эти страны в выигрышное положение.  Исторический анекдот времен Второй мировой повествует о том, как Геббельс из любопытства встретился с первыми американскими солдатами, попавшими в германский плен, и, ошарашенный, прибежал к Гитлеру: «Мой фюрер, у них совершенно нет идеологии!»  Действительно, обе крупнейшие политические партии США: Республиканская и Демократическая, хотя и могут включать в себя отдельные идеологические течения, строятся на старом доидеологическом принципе представительства интересов, и хотя республиканцы в ХХ веке считались «правее», «консервативнее» демократов, консервативный демократ-изоляционист с американского Юга оказывается «правее» республиканца-интервенциониста и глобалиста.  Французским республиканцам, немецким национал-социалистам и советским коммунистам эта ситуация казалась противоестественной.  Ленин по-простецки обозвал обе американские партии «двумя группировками реакционной буржуазии», но это ничуть не помогло делу создания в США левой социалистической партии, которое имело шансы в 1890-1920-х, но так и не осуществилось, в том числе благодаря способности «традиционных» партий к осуществлению широкого представительства.  Однако, в других англо-саксонских странах левые (лейбористские – см. ниже) партии появляются и даже (в Великобритании, Австралии, Новой Зеландии) становятся ведущими, продуцируя умеренно-идеологический взгляд на мир.

1.3. Классический л и б е р а л и з м (Монтескье) (1710-е).
Нетрудно догадаться почему, но классический л и б е р а л и з м зародился именно на континенте – во Франции.  Франция 1710-х годов (эпоха Регентства) пожинала плоды «великого века» Людовика, который, перефразируя Исаака Дойчера, высказавшегося о Сталине, принял страну анархической, но успешной, а оставил, создав устойчивую бюрократическую систему управления, которая, однако, не сумела решить многих внутриполитических и внешнеполитических вопросов, особенно на фоне усиления Англии.  Кризисные явления во французской системе управления продолжали нарастать, поскольку все первые министры при дворе мало интересовавшегося политикой, но долго процарствовавшего Людовика XV были один хуже другого, а самооздоровиться система, в отсутствие общественного контроля, не могла (в Англии аналогичное политическое долголетие неспособного по причине психического расстройства короля Георга III, наоборот, способствовало расцвету парламентской системы, созданию механизмов гласного обсуждения и решения возникающих проблем, благодаря чему следующая революция – горькое лекарство, призванное вылечить социальные недуги – случилась не в Англии, а во Франции, хотя в Англии в конце XVIII века также хватало народных бунтов).

[ladimir]

Поскольку складывавшаяся при Людовике XIV система управления делала ставку на концентрацию власти, французские л и б е р а л ы во главе с Монтескье (опиравшемся на идеи Локка) выдвинули прямо противоположную доктрину разделения властей.  Задолго до Локка аналогичные соображения высказывал в XIV веке Марсилий Падуанский, который в свою очередь опирался на политическую практику Древнеримской Республики и Спарты.  Впоследствии – в начале ХХ века – советская политическая система выступит против разделения властей, как «буржуазного лицемерия», а тоталитарные правые режимы Европы выхолостят ее в рамках политики укрепления государства.  Собственно, зачем нужно разделение властей?  Почему садовник, чей сад обнесли грабители, не может единолично изловить их, судить и привести приговор в исполнение?  Если бы общество было единым организмом, на чем настаивают многие политические концепции, как левого, так и правого толка, а также все теории культурно-исторических типов (Шпенглер, Данилевский, Леонтьев, Гумилев), концентрация власти, например, в «семейном мире» общества патриархально-абсолютистской монархии, была бы естественной.  Но общество – совокупность множества людей с разными, подчас противоположными интересами и ценностями.  Социальная органика если и встречается, то в каких-нибудь полудиких племенах в джунглях.  А в реальности имеем совершенно другое: армянский прокурор, преследующий избивших азербайджанца армян, будет сочтен армянским обществом предателем, а азербайджанским обществом – объективным расследователем; верующему полицейскому очень хочется опустить задержанного за разгром «непристойной выставки»; советский историк, пишущий книгу о гражданской войне, будет живописать зверства белого террора, но ограничится общим замечанием о «вынужденности» террора красного; олигарх сочтет кражу денежных средств со своего счета в банке хакерами безусловным преступлением, предусмотренным любым (даже советским) Уголовным кодексом, но попробуйте убедить его в том, что банкротство компании грабит ее работников и вкладчиков.  Общество состоит из отдельных людей, которые вступают в сложные горизонтальные отношения, оно – не армия и не красивая феодальная лестница – этот вывод л и б е р а л ов неминуемо приводил их к требованию создания системы сдержек и противовесов.  Монтескье также сформулировал принцип: «Свобода есть право делать все, что дозволено законами».  Не смотря на известное недоверие к руководствующемуся своими интересами отдельному человеку, в основу л и б е р а л ьных теорий положен антирелигиозный принцип гуманизма и антропоцентризма, популяризированный еще в эпоху Возрождения (и хотя верующие (далеко не все) присваивают гуманизм исключительно своим религиям, следует помнить, что его появление относится еще ко временам классической античной философии, и не Сократ с Аристотелем были христианами/мусульманами, а наоборот, христианство, иудаизм и ислам испытали мощное влияние аристотелизма).  С тех пор любая антил и б е р е р а льная риторика, будь то клерикальная, националистическая, фашистская или коммунистическая, неизбежно должна строиться на ревизии антропоцентризма, отрицании человека в качестве центра мира и замены его богами, нациями, классами, вождями и т.д.  Однако, большинство критиков л и б е р а л и з м а почему-то не любит признавать неизбежное (гуманизм давным-давно стал «кандидатским минимумом» любого идеолога, кроме самых маргинальных), и поэтому на свет рождаются странные оксюмороны: «патриотический гуманизм», «религиозный гуманизм», «советский гуманизм», даже расисты считают своим долгом защиту человечности от тьмы выродившихся (с т.з. черного расизма это может быть и белая раса) рас.