Семинар по анархизму

[Татьяна Н]

Я.за.многопартийную.власть.большинства.народа,

И как ты себе это представляешь в реальности?
Или просто так поцтишь  - абы чо-то пезднуть?

как.в.Исландии

НАРОД не имеет никакого отношения к исландским партиям.
Кстати, там вот-вот наберет парламентское большинство Партия Пиратов.

[Татьяна Н]

о.которой.ты.все.льёшь.слезы.умиления.

Как анархисты и комики вывели из кризиса исландскую столицу

Четыре года подряд городом управляли анархисты, возглавляемые комиком Йоном Гнарром. И эти дилетанты добились невероятного.
Когда на выборах мэра Рейкьявика были посчитаны все голоса, премьер-министр Исландии заявила, что результат выборов — это «настоящий шок». И шок этот в тот майский вечер 2010 года разделили почти все — старые партии, проигравшие на выборах, и новая партия, которая на них победила.

Такого результата не было никогда и нигде — ни в Исландии, ни вообще где-либо в мире. И это при том, что Рейкьявик всегда считался городом, исправно голосующим за консерваторов. Но все это осталось в прошлом. 34,7% горожан проголосовали за новую политическую силу — и привели во власть анархо-сюрреалистов.

Их лидер, профессиональный комик Йон Гнарр, сильно побледнел, когда зашел в зал, переполненный ликующими и пьяными анархистами. Он стеснительно поднял кулак и произнес: «Добро пожаловать в революцию!» И: «Ура всевозможным вещам!»

Гнарр стал мэром Рейкьявика и, по сути, вторым человеком в Исландии после премьер-министра — треть населения живет в столице, еще одна треть там работает, а сам муниципалитет является крупнейшим работодателем в стране — его мэру подчиняются 8 тыс. чиновников.

В Исландии в порядке вещей снова стать рыбаком, если тебя уволили с поста генерального директора

Неудивительно, что результат выборов шокировал. Рейкьявик находился в глубокой депрессии. Банковский кризис 2008 года поставил на грань банкротства всех и вся — государство, город, компании и жителей. А партия анархо-сюрреалистов, провозгласивших себя Лучшей партией, состояла почти полностью из рок-музыкантов и бывших панков. Ни один из них никогда не состоял в политических организациях. Их девиз по преодолению кризиса звучал так: «Больше панка, меньше ада!»

Какая муха укусила консервативных жителей Рейкьявика? В любом случае они продемонстрировали отвагу и 27 мая 2010 года совершили то, о чем избиратели в других уголках планеты только мечтают — лишили политиков власти и передали ее дилетантам.

Так и начался самый уникальный политический эксперимент за всю историю. Всех интересовал вопрос, как же будут править неполитики... Как панки? Как анархисты? В самый разгар кризиса?

«Нашей предвыборной стратегией стало создание нового мира, противоположного существующему», — позже объяснила руководитель предвыборного штаба Хайда Хельгадоттир. «Политика определяется пожилыми мужчинами, обменивающимися едкими пилюлями. Мы же сделали ставку на жизненный опыт, искренность и юмор.»

Разумеется, их победа была бы невозможной без предшествующего краха национальной экономики. 24 сентября 2008 года в Нью-Йорке обанкротился банк Lehman Brothers, а спустя неделю сама Исландия. Она пострадала от кризиса больше всех остальных европейских стран. За ночь разорились три крупнейших банка, оставив долги в десять ВВП страны, биржа обрушились на 90%. Премьер-министр Гейр Хорде заявил по телевидению: «Господь, защити Исландию!»

Вместе с банками погрязли в долгах и исландцы. В первую очередь потому, что банки предпочитали выдавать кредиты в иностранной валюте из-за более выгодных процентных ставок. После краха исландская крона обесценилась почти полностью. Гора долгов моментально выросла. И тот, кто взял кредит на машину, должен был выплачивать, как за дом.

Кроме того, стало известно, что непосредственно перед крахом банкиры выписали сами себе гигантские беспроцентные кредиты. И Исландия, которая не ведала ни гражданских войн, ни революций (вся кровожадность исландцев исчерпывается сагами и эпосом), внезапно познала массовые протесты, демонстрации, камни, пламя, слезоточивый газ.

[Татьяна Н]

Правительство консерваторов ушло в отставку, а вместе с ними завершилась эпоха сумасшествия.
За годы управления страной консервативные партии упразднили все механизмы финансового регулирования.
Благодаря этому Исландия за несколько лет превратилась в банковского гиганта — страну обетованную, которую восхваляли профессора экономики, ОЭСР и сам президент Оулавюр Гримссон, за год до краха объявивший: «Мы — викинги! И лишь суровый климат притупил убийственные инстинкты наших славных предков». И все жители Исландии, вместе с государством стали банкротами - должниками банков.

Теперь же с улиц Рейкьявика исчезли деловые костюмы, «рейндж-роверы» и дорогие бутики.
Первым делом Лучшая партия отказалась от полагавшихся ей мест в совете директоров и пригласила на них настоящих экспертов. Потом уволила генерального директора. За ним еще 200 человек.
Упразднила головной офис в гигантском, мрачном и супердорогом офисном центре, напоминающем «Звезду смерти».

Итоги

Результат четырехлетнего правления анархистов весьма неожиданный: панки умудрились полностью реструктурировать финансы.
Прибавим к этому несколько очень удачных речей, десятки километров новых велодорожек, реорганизацию школ (на которую больше никто не жалуется), программы поддержки малого искусства и цветущий город, где туризм растет на 20% в год (и про что злые языки опять говорят, что это очередной пузырь).

Очевидно, Лучшая партия выполнила свою задачу.
По опросам прошлого октября она достигла рекордные 38% голосов.
«Вопрос, которым я задавался всю жизнь: как трахнуть систему? — прокомментировал отставку Гнарра Эйнар Орн. — И ответ на этот вопрос: мы покажем, что неполитики справятся с этой работой.»

[Татьяна Н]

Социализма то же нету. Стало быть  социализм полное гавно. Зато есть там один сплошной капитализм.

Датычо? А что - в природе существует частная собственность? Гиены-капиталисты, удавы-банкиры и жабы-мелкие предприниматели?

[Татьяна Н]

Свобода - осознанная необходимость.

Это набор букв.

- Смотрите, – сказал фараон жрецам – внизу длинные шеренги закованных в цепи рабов несут по одному камню. Их охраняет множество солдат. Чем больше рабов, тем лучше для государства – так мы всегда считали. Но, чем больше рабов, тем более приходится опасаться их бунта. Мы усиливаем охрану. Мы вынуждены хорошо кормить своих рабов, иначе, они не смогут выполнять тяжёлую физическую работу. Но они – всё равно, ленивы и склонны к бунтарству…

– Смотрите, как медленно они двигаются, а обленившаяся стража не погоняет их плетьми и не бьёт, даже здоровых и сильных рабов. Но, они будут двигаться гораздо быстрее. Им не будет нужна стража. Стражники тоже превратятся в рабов.
Свершить подобное можно так. Пусть сегодня, перед закатом, глашатаи разнесут указ фараона, в котором будет сказано: «С рассветом нового дня, всем рабам даруется полная свобода. За каждый камень, доставленный в город, свободный человек будет получать одну монету. Монеты можно обменять на еду, одежду, жилище, дворец в городе и сам город. Отныне вы – свободные люди». …
Утром следующего дня жрецы и фараон вновь поднялись на площадку искусственной горы. Картина, представшая их взорам, поражала воображение.
Тысячи людей, бывших рабов, наперегонки тащили те же камни, что и раньше. Обливаясь потом, многие несли по два камня. Другие, у которых было по одному, бежали, поднимая пыль. Некоторые охранники тоже тащили камни. Люди, посчитавшие себя свободными – ведь с них сняли кандалы, стремились получить, как можно больше вожделенных монет, чтобы построить свою счастливую жизнь.

Кратий ещё несколько месяцев провёл на своей площадке, с удовлетворением наблюдая за происходящим внизу.

А изменения были колоссальными. Часть рабов объединилась в небольшие группы, соорудили тележки и, доверху нагрузив камнями, обливаясь потом, толкали эти тележки. – Они еще много приспособлений наизобретают, – с удовлетворением думал про себя Кратий, – вот уже и услуги внутренние появились: разносчики воды и пищи… Скоро выберут себе начальников, судей.
Пусть выбирают: они, ведь, считают себя свободными, а суть не изменилась - они, по-прежнему, таскают камни…

[Татьяна Н]

А коммунизм это когда свободное развитие каждого является условием развития всех.

И это тоже набор букв.

Большинство социалистов-государственников ныне так занято «завоеванием части власти» (conquête des pouvoirs) в теперешнем, буржуазном государстве, что они вовсе даже не стараются выяснить, что такое подразумевают они под именем социалистического государства, которое не было бы вместе с тем осуществлением государственного капитализма, то есть такого строя, при котором все граждане становятся работниками, получающими задельную плату от государства.
Когда мы им говорим, что они стремятся именно к этому, они сердятся; но, несмотря на это, они вовсе не стараются выяснить, какую другую форму общественных отношений они желали бы осуществить. Причина этого понятна. Так как они не верят в возможность близкой социальной революции, они стремятся просто к тому, чтобы стать частью правительства в теперешнем буржуазном государстве, и представляют будущему, чтобы оно само определило свое направление.

Что касается до тех, которые пробовали набросать картину будущего общества, то, когда мы им указывали, что, придавая широкое развитие государственному началу и сосредоточивая всё производство в руках государственных чиновников, они тем самым убивают ту небольшую личную свободу, которую человечеству удалось уже отвоевать, они обыкновенно отвечали, что вовсе не хотят над собою власти, а только хотят завести Статистические Комитеты. Но это — простая игра словами.
Теперь достаточно уже известно, что единственная путная статистика исходит от самой личности. Только сама личность, каждая в отдельности, может дать точные статистические сведения насчет своего возраста, занятий и общественного положения, подвести итоги тому, что каждый из нас произвел и потребил. Так и собирается теперь статистика, когда составители действительно хотят, чтобы их цифры заслуживали доверия. Так делались, между прочим, и наши «подворные описи» честными земскими статистиками из молодежи.

Вопросы, которые надо поставить каждому обывателю при серьезных статистических обследованиях, в последнее время вырабатываются обыкновенно добровольцами или учеными, статистическими обществами, и роль статистических комитетов сводится теперь на то, что они раздают печатные листы с вопросами, а потом сортируют карточки и подводят итоги при помощи вычислительных машин.
Поэтому, утверждать, что социалист так именно и понимает государство, и что никакой другой власти он ему и не хочет вручать, значит (если сказано искренно) попросту «отступить с честью».
Под словом Государство во все века, да и самими государственниками-социалистами, понимался вовсе не рассыльный, разносящий листы переписи, и не счетчик, подводящий итоги переписи, а действительные распорядители народной жизни. Надо и то сказать, что бывшие якобинцы порядком посбавили за последнее время со своих восторгов перед диктатурой и социалистической централизацией, которые они так горячо проповедовали лет тридцать тому назад.
Нынче никто из них не решится утверждать, что потребление и производство картофеля должно устанавливаться из Берлина парламентом немецкого фолькштата (Народного Государства), как это говорилось в немецких социалистических газетах лет тридцать тому назад

[Татьяна Н]

Теоретизировать можно на сытый желудок, но не сейчас ,когда угроза нависшая над целым

Анархический, то есть свободный и без-государственный коммунизм не представляет ли также опасности для свободного развития личности? Не повлечет ли он за собою тоже уменьшение свободы личности и подавления личного почина?

Дело в том, что во всех рассуждениях о свободе наши мысли затемняются пережитками старого, и нам приходится с целою кучею ложных представлений, завещанных нам веками рабства и религиозного гнета.

Экономисты уверяют нас, что договор, заключаемый рабочим, под угрозою голода, с его хозяином, именно и есть сама свобода.
Политиканы всяких партий стараются, с своей стороны, убедить нас, что теперешнее положение гражданина, попавшего в крепость ко всемогущему государству, ставшего его рабом и плательщиком, есть именно то, что следует называть свободою.
Но ложность этих утверждений очевидна.

В самом деле — как можно изображать положение гражданина в современном государстве свободным, когда завтра же он может быть призван и отправлен в Африку, чтобы там расстреливать в упор безобидных кабилов с единственною целью — открыть новое поле для спекуляций банкиров и дать на разграбление земли кабилов европейским авантюристам? Как считать себя свободным, когда каждый из нас принужден отдавать, во всяком случае, более чем месяц труда каждый год, чтобы поддерживать целую тучу всяких правительств и чиновников, единственная цель которых — мешать тому, чтобы идеи социального прогресса осуществлялись, чтобы эксплуатируемые начали освобождаться от своих эксплуататоров, чтобы массы, удерживаемые церковью и государством в невежестве, начали понимать кое-что и разбираться в причинах их порабощения?

Представлять это порабощение, как свободу, становится всё более и более трудным. Но и даже самые крайние моралисты, Милль и его многочисленные последователи, определяя понятие о свободе, как право делать всё, лишь бы не нарушать такое же право всех остальных, не дали правильного определения слова «свобода». Не говоря уже о том, что слово «право», унаследованное нами из смутных стародавних времен, ничего ни говорит, или говорит слишком много; но определение Милля позволило философу Спенсеру, очень многим писателям и даже некоторым индивидуалистам-анархистам, как например, Теккеру, оправдать и восстановить все права государства, включая суд, наказание и даже смертную казнь. — Таким образом они, в сущности, волей-неволей воссоздали то самое государство, против которого выступили сначала с такою силою. Притом, мысль о «свободной воле» скрывается под всеми этими рассуждениями.

Посмотрим же, что такое свобода?

Оставляя в стороне полу-бессознательные поступки человека и беря только сознательные (на них только и стараются оказать влияние закон, религии и системы наказания) — беря только сознательные поступки человека, мы видим, что каждому из них предшествует некоторое рассуждение в нашем мозгу. «Выйду-ка я погулять», — проносится у нас мысль… — «Нет, я назначил свидание приятелю», — проносится другая мысль. Или же: «Я обещал кончить мою работу», или — «Жене я детям скучно будет одним», или же, наконец: «Я потеряю свое место, если я не пойду на работу».

В этом последнем рассуждении сказался страх наказания, между тем как в первых трех человек имел дело только с самим собою — со своими привычками честности, или со своими личными привязанностями. И в этом состоит вся разница между свободным и несвободным состоянием. Человек, которому пришлось сказать себе: «Я отказываюсь от такого-то удовольствия, чтобы избежать наказания» — человек несвободный.

[Татьяна Н]

И вот мы утверждаем, что человечество может и должно освободиться от страха наказания, уничтожив само наказание; и что оно может устроиться на анархических началах, при которых исчезнет страх наказания и даже страх порицания. К этому идеалу мы и стремимся.

Мы прекрасно знаем, что человек не может и не должен освободиться ни от привычек известной честности (например, от привычки быть верным своему слову), ни от своих привязанностей (нежелание причинить боль, или даже огорчение тем, кого мы любим, или кого мы не хотим обмануть в их ожидании). В этом смысле, человек никогда не может быть свободен. И «абсолютный» индивидуализм, о котором нам столько говорили в последнее время, особенно после Ницше, есть нелепость и невозможность.

Даже Робинзон не был абсолютно свободен, в этом смысле, на своем острове. Раз он начал долбить свою лодку, обрабатывать огород, или запасать провизию на зиму, он уже был захвачен своим трудом. Если он вставал ленивый и хотел поваляться в своей пещере, он колебался минуту, а затем шел к своей начатой работе. С той же минуты, как у него завелся товарищ-собака, или несколько коз, а в особенности с тех пор, как он встретился с Пятницею, он уже не был вполне свободен, в том смысле, в каком это слово нередко употребляется в жару спора и иногда на публичных собраниях.

У него уже были обязанности, он уже вынужден был заботиться об интересах другого, он уже не был тем «полным индивидуалистом», которого нам иногда расписывают, в виде поразительного парадокса, в спорах об Анархии.

С той минуты, как человек любит жену и имеет детей, — кто бы их ни воспитывал: сам ли он или «общество» — у него возникают новые обязательства; но даже с той минуты, как у него завелись хоть одно домашнее животное или огород, требующий поливки только в известные часы дня, — он уже не может быть более тем «знать ничего не хочу», «эгоистом», «индивидуалистом» и тому подобное, которых нам иногда выставляют как типы свободного человека. Ни на Робинзоновом острове, ни, еще менее, в обществе, как бы оно ни было устроено, такой тип не может быть преобладающим.

Он может появиться как исключение, и действительно он появляется в качестве мятежника против разлагающегося и лицемерного общества, как наше; но никогда он не станет общим типом и ни даже желательным типом.

Человек всегда принимал, и всегда будет принимать в расчет интересы хоть нескольких других людей, — и будет принимать их всё более и более, по мере того, как между людьми будут устанавливаться более и более тесные взаимные отношения, — а также и по мере того, как эти другие сами будут определеннее заявлять свои желания и свои чувства, свои права на равенство и настаивать на их удовлетворении.

Вследствие этого, мы не можем дать Свободе никакого другого определения, кроме следующего:

Свобода есть возможность действовать, не вводя в обсуждение своих поступков боязни общественного наказания (телесного, или страха голода, или даже боязни порицания, если только оно не исходит от друга).

[Татьяна Н]

выстраивает частное в систему иерархированную для купирования этой самой угрозой, ставя под сомнение принципы постулированные в теме.

Мы можем, таким образом, высказать следующие Заключения:

До сих пор попытки коммунизма кончались неудачею, потому что:

Они имели исходною точкою религиозный восторг, тогда как в общине следовало просто видеть способ экономического производства и потребления;

Они отчуждались от Общества, его жизни и его борьбы;

Они были пропитаны духом начальствования;

Они оставались одиночными, вместо того, чтобы соединяться в союзы: общины были слишком малы;

Они требовали от своих членов такого количества труда, которое не оставляло им никакого досуга, и стремились всецело поглотить их;

Они были основаны, как сколки с патриархальной и подчиненной семьи, тогда как им следовало, наоборот, поставить себе основною целью наивозможно полное освобождение личности.

Коммунизм — учреждение хозяйственное; и, как таковое, он отнюдь не предрешает, какая доля свободы будет предоставлена в общине личности, почину личности и отпору, который встретит в отдельных личностях стремление к утверждению навеки, однажды установленных обычаев.
Коммунизм может стать подначальным, и в таком случае община неизбежно гибнет; и он может быть вольным, и привести в таком случае, как это случилось даже при неполном коммунизме в городах двенадцатого века, к зарождению новой цивилизации, новой жизни, обновившей тогда Европу.

Из этих двух форм коммунизма — вольного и подначального — только тот и будет устойчивым и будет иметь задатки прогресса и жизни, который, принимая во внимание стесненность теперешней жизни, сделает всё, что возможно, чтобы расширить свободу личности во всех возможных направлениях.

В этом последнем случае, свобода личности, увеличенная приобретенным ею досугом, а также возможностью обеспечить себе благосостояние и вольным трудом при меньшем числе рабочих часов, так же мало пострадает от коммунизма, как и от проводимого теперь в городах газа и воды, отпродуктов, посылаемых на дом большими магазинами, от современной гостиницы, или от того, что мы теперь, в часы работы, вынуждены нести ее сообща с тысячами других людей.

Имея анархию, как цель и как средство, коммунизм станет возможен, тогда как без этой цели и средства он должен обратиться в закрепощение личности и, следовательно, привести к неудаче.

[Татьяна Н]

Приседать надо два раза и говорить ку.

Экономисты уверяют нас, что договор, заключаемый рабочим, под угрозою голода, с его хозяином, именно и есть сама свобода.
Политиканы всяких партий стараются, с своей стороны, убедить нас, что теперешнее положение гражданина, попавшего в крепость ко всемогущему государству, ставшего его рабом и плательщиком, есть именно то, что следует называть свободою.

Но ложность этих утверждений очевидна.

Свобода есть возможность действовать, не вводя в обсуждение своих поступков боязни общественного наказания (телесного, или страха голода, или даже боязни порицания, если только оно не исходит от друга).

Понимая Свободу в этом смысле — а я сомневаюсь, чтобы можно было дать ей другое, более широкое, и вместе с тем более вещественное определение — мы должны признать, что коммунизм, действительно, может уменьшить и даже убить личную свободу.
Таким его и проповедовали под предлогом, что это принесет счастье человечеству, и во многих коммунистических общинах это пробовали на деле.
Но коммунизм также может расширить эту свободу до ее последних пределов, которых невозможно достигнуть при индивидуалистском труде и еще менее при том строе, когде людей эксплоатируют и рассматривают как низшие существа.

Всё будет зависеть от того, с какими основными воззрениями мы приступим к коммунизму. Сама коммунистическая форма общежития отнюдь не обусловливает подчинение личности.
Больший же или меньший простор, предоставленный личности в данной форме общежития, — если только она не устроена заранее в подначальной, пирамидальной форме, — определяется теми воззрениями на необходимость личной свободы, которые вносятся людьми в то или другое общественное учреждение.

Сказанное справедливо по отношению ко всякой форме общественной или совместной жизни.
Когда два человека селятся вместе в одной квартире, их совместная жизнь может привести одинаково — либо к подчинению одного из них другому, либо к установлению между ними отношений равенства и свободы для обоих.
То же самое происходит в семье. То же самое будет, если мы возьмемся вдвоем копать огород, или издавать газету; и то же самое относится ко всякому другому союзу, большому или маленькому, к артели и ко всякой форме общественной жизни.

Таким образом, в десятом, одиннадцатом и двенадцатом веке, в городах того времени создавались общины вольных и равных и равно свободных людей, причем эти общины ревностно охраняли свою свободу и равенство; но в тех же самых общинах, четыреста лет спустя, народ, под влиянием учений Церкви и Римского Права, требовал диктатуры какого-нибудь монаха, или короля.
Учреждения городского суда, цеховое устройство и прочее остались те же; но тем временем, в городах развились понятия Римского Права, верховной Церкви и Государственного права, тогда как первоначальные понятия о третейском суде, о свободном договоре и о личном почине притупились, исчезли; — и из этого родилась рабская приниженность семнадцатого и начала восемнадцатого века в средней Европе.

В современном обществе, где никому не позволяется обрабатывать поле, работать на фабрике или пользоваться орудием труда, без того чтобы не признать себя существом, подчиненным какому-нибудь сударьу, рабство, подчинение и привычка к кнуту навязываются самой формой общества.

[Татьяна Н]

Какой голод, дурында?

Голод, который вынуждает рабочего наниматься на работу, кретин. Если ты не будешь работать - что жрать будешь, кретин?
Или ты на работу просто так ходишь, потому что любишь работать и делать хозяину хорошо, а не потому что иначе тебе жрать будет нечего?

В первый раз слышу, что заключению трудового договора должно сопровождаться голоданием рабочего?

Читай глазами, а не жопой, кретин.  "=?

[Татьяна Н]

Что ты врешь, сучка?

Это не я, это Князь Рюрикович - Петр Алексеевич Кропоткин.
С кем спорить лезешь, быдло? 

[Татьяна Н]

Если так рассудить, это при социализме скорее имеет место такой порядок. Основывающийся на принципе  "Кто не работает, тот и не ест".

В современном обществе, где никому не позволяется обрабатывать поле, работать на фабрике или пользоваться орудием труда, без того чтобы не признать себя существом, подчиненным какому-нибудь сударьу, рабство, подчинение и привычка к кнуту навязываются самой формой общества.

Наоборот, в коммунистическом обществе, которое признаёт право каждого на равных условиях на все орудия труда и на все средства существования, которые имеет общество, уже нет людей на коленях перед другими, кроме разве тех, кто по своему характеру являются добровольными рабами.

Каждый считается равным другому в том, что касается его права на благополучное существование, лишь бы он не преклонялся перед волей и высокомерием других и поддерживал равенство во всех своих личных сношениях с товарищами по коммуне.

[Татьяна Н]

Работаешь? Вот тебе пайка. Ешь не обляпайся.
Не работаешь? Сдохни с голоду.

Это ты о капитализме? Точно охарактеризовал. 


В самом деле, если присмотреться внимательнее, то нет никакого сомнения, что из всех учреждений, из всех испробованных до сих пор форм общественной организации, коммунизм еще больше всех других может обеспечить свободу личности — если только основною идеею общины будет полная Свобода, отсутствие власти — Анархия.

Коммунизм, как учреждение экономическое, может принять все формы, начиная с полной свободы личности и кончая полным порабощением всех — между тем как другие формы общественной жизни не могут проявляться безразлично в том или другом виде: те из них, например, которые не признают гражданского и имущественного равенства, неизбежно влекут за собою порабощение одних людей другими.
 Коммунизм же может проявиться, например, в форме монастыря, в котором все монахи безусловно подчиняются воле настоятеля; но он может выразиться и в форме вполне свободного товарищества, в котороом каждый член сохраняет полнейшую независимость; причем само товарищество существует только до тех пор, покуда его члены желают оставаться вместе, и, ни сколько не стремясь накладывать присуждение, стараются, наоборот, защищать свободу каждого и увеличивать и расширять ее во всех направлениях.

Коммунизм, конечно, может быть начальническим, принудительным, — и в этом случае, как показывает опыт, община скоро гибнет, — или же он может быть анархическим.
Тогда как государство, будь оно основано на крепостном праве или же на коллективизме, роковым образом должно быть принудительным. Иначе оно перестает быть государством!

Оно не может присвоить себе, по желанию, ту или иную форму.
Те, кто думает, что это возможно, придают слову «государство» произвольный смысл, противоречащий происхождению и многовековой истории этого учреждения.
Государство есть ярко выраженный тип иерархического учреждения, выработанного веками для того, чтобы подчинять всех людей и все их возможные группировки централизованной воле.

Государство по необходимости основано на принципе иерархии, начальства, иначе оно перестает быть государством.

[Татьяна Н]

Сдохни! Сдохни! Сдохни!!! В ГУЛАГе сдохни.

Боже, сколько у быдла экспрессии....
Быдло возмущено, что его не желали кормить нахаляву.
Быдло мечтало стать амбрамовичем - наворовать миллиардов и нихуя не делать.
Да не случилось - увы.
В СССР быдлу по воровать не давали, и говорили: хочешь пожрать - изволь поработать.
А в капитализме до ворованной халявы у быдла ручонки не дотянулись - ему надавали по рукам амбрамовичи.
Жизнь - это боль. У быдла. 

[Татьяна Н]

А ты как хотела

Причем тут хотелки, кретин?
Речь у Князя Петра Алексеевича о том, что эту очевидную ЗАВИСИМОСТЬ буржуйские иканамисты и политолухи облыжно называют "СВОБОДОЙ".
На деле - ВРУТ, те и другие.
Читай глазами, а не жопой.

[Татьяна Н]

Так и при социализмах-капитализмах у тебя такая халява не прокатит.

При социализме такая халява ни у кого не прокатывала, кретин. А при капитализме халява у капиталистов прокатывает.
Они тебя, меня, и миллиарды других людей обворовывают, и считают тебя и меня, и миллиарды людей быдлом.
Только ты, быдло, с таким положением дел соглашаешься - а я нет. Потому что я не быдло.
Ферштейн, кретин?

[Татьяна Н]

Еще и в ГУЛАГ упекут, за тунеядство.

А в капитализме ты с голоду сдохнешь прямо на улице. В гулаге тебя хоть кормить будут, кретин.

[Татьяна Н]

Заткнись, тупая пи3да!

Какое, блядь, еще коммунистическое общество? Ты где его видела, хабалка? В своих эротических фантазиях?

Боже, сколько у быдла экспрессии! По такому ничтожному поводу, как цитаты Князя Кропоткина на форуме...


Есть еще один весьма важный пункт, который должен обратить на себя внимание каждого, кто дорожит свободой. Теперь уже начинают понимать, что без коммунизма человек никогда не достигнет полного развития личности, которое составляет, может быть, самое пламенное желание каждого мыслящего существа. Очень вероятно, что этот существенный пункт был бы давно признан, если бы люди не смешивали индивидуализации, то есть полного развития личности, с индивидуализмом.
А последний? — это давно пора признать? — есть не что иное, как буржуазный лозунг «каждый для себя? и Бог для всех», причем буржуазия думала найти в этом средство освободиться от общества, налагая на рабочих экономическое рабство под покровительством государства. Впрочем, теперь она уже замечает, что сама также стала рабом государства.

Что коммунизм лучше всякой другой формы общежития, может обеспечить экономическую свободу — ясно из того, что он вполне может обеспечить каждому члену общества благосостояние, и даже удовлетворение потребностей роскоши, требуя взамен не более четырех или пяти часов работы в день вместо того, чтобы требовать от него десять, или девять, или хотя бы даже восемь часов в день.
Дать каждому досуг, в течение десяти или одиннадцати часов из тех шестнадцати часов в сутки, которые представляют нашу сознательную жизнь (около восьми часов надо положить на сон) — уже значит расширить свободу личности настолько, что такого расширения человечество добивается, как идеала, вот уже сколько тысяч лет. Раньше это было невозможно, так что всякое стремление к комфорту, богатству и прогрессу должно было быть исключено из коммунистического общества.
Но в настоящее время, при наших могучих способах машинного производства, это вполне возможно. В настоящее время, при наших могучих способах производства, это, однако, вполне возможно.
В коммунистическом обществе человек легко сможет иметь каждый день полных десять часов досуга, и вместе с тем пользоваться благосостоянием. А такой досуг уже представляет освобождение от одной из самых тяжелых форм рабства, существующих теперь в буржуазном строе. Досуг, сам по себе, уже составляет громадное расширение личной свободы.

[Татьяна Н]

Максимум, чем ты можешь оперировать, это обществом социалистическим.

Но как мы знаем из истории, количество социализма строго пропорционально наличию в государстве ГУЛАГа, где сидят враги народа, члены семьи врагов народа, и другие лишенцы. И все это замешано на культе личности величайшего вождя всех времен и народов тов. Сталине...

Затем, — признать всех людей равными и отречься от управления человека человеком, — опять-таки представляет расширение свободы личности; причем мы не знаем никакой другой формы общежития, при которой это увеличение личной свободы могло бы быть достигнуто в той же мере, даже в мечтах. Но достичь этого возможно будет лишь тогда, когда первый шаг будет сделан: — когда каждому члену общества будет обеспечено существование, и когда никто не будет вынужден продавать свою силу и свой ум тому, кто соблаговолит воспользоваться этой силой ради собственной нажины.

Наконец, — признать, как это делают коммунисты, что первое основание всякого дальнейшего развития и прогресса общества есть разнообразие занятий, — опять-таки представляет расширение свободы личности.
Если мы так организуем общество, что каждый его член будет совершенно свободен и сможет отдаваться, в часы досуга, всему, чему ему вздумается в области науки, искусства, творчества, общественной деятельности и изобретения; и если в самые часы работы будет возможно работать в разнообразных отраслях производства, воспитание будет ведено сообразно этой цели — в коммунистическом же обществе это вполне возможно, — то этим достигается еще большее увеличение свободы, так как перед каждым из нас широко раскроется возможность расширить свои личные способности во всех направлениях [6]. Области, прежде недоступные, как наука, художество, творчество, изобретения, и так далее, открываются для каждого.

В какой мере личная свобода осуществится в каждой общине, или в каждом союзе общин, будет зависеть исключительно от основных воззрений, которые возьмут верх при основании общин.
Так например, мы знаем одну религиозную общину, в которой человеку возбранялось даже выражать свое внутреннее настроение. Если он чувствовал себя несчастным, и горе выражалось на его лице, к нему немедленно подходил один из «братьев» и говорил: «Тебе грустно, брат? А ты все-таки сострой веселое лицо: иначе огорчительно подействуешь на других братьев и сестер».
И мы знаем одну английскую общину, состоявшую из семи человек, в которой один из членов, — Кочкаревы водятся и между социалистами — требовал назначения председателя («с правом бранить») и четырех комитетов: садоводства, продовольствия, домашнего хозяйства и вывоза, с абсолютными правами для председателя каждого из комитетов.

Есть, конечно, общины, которые были основаны, или были переполнены впоследствии, такими «преступными фанатиками власти» (особый тип, рекомендуемый ученикам доктора Ломброзо); и не мало общин было основано фанатиками «поглощения личности обществом». Но такие коммуны произвел не коммунизм.
Их породило Церковное Христианство (глубоко-начальническое в своих основных началах) и Римское Право, — то есть государство и его учения. Таково государственное воспитание людей, привыкших думать, что никакое общество не может существовать без судьи и ликторов, вооруженных розгами и секирою, — и эта идея останется постоянной угрозою и помехою коммунизму, пока люди не отделаются от нее.

Но основное начало коммунизма — вовсе не начальство, а то простое утверждение, что для общества выгоднее и лучше овладеть всем, что нужно для производства и жизни сообща, не высчитывая, чтó каждый из нас произвел и потребил.
Это основное понятие ведет к освобождению, к свободе, а не к порабощению.