Культура

• Goblin: Утомлённые сексом на костях отцов и дедов 2
• Политические анекдоты
• Сергей Капица: «Россию превращают в страну дураков»
• Яркие кинопремьеры и запрещённые советские фильмы
• В. Работнова: Воспитание идеального электората
• Rubliovka War
• РПЦ цензурирует Пушкина
• В. Бортко: Я хочу снять кино про Сталина
• В. Голышев: Пребиотики
• М. Полторанин: Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса
• К. Эрнст: Одиночество...
• Гражданин поэт
• Как Губенко ставит Чиполлино на колени
• РАН о буржуазной идеологии РФ
• Украинство - форма безумия
• Словарик для выпускников ВГИКа
• А.Кунгуров: автор фильма БабальонЪ Месхиев воровал у ветеранов
• А. Кунгуров: «Битва за Севастополь» - гламурное дерьмо для идиотов
• Сексот ФБР Элвис Пресли
• Кобзарь, царь, Белинский и г'усские националисты
• Карамазовы дворяне, не вписавшиеся в рынок
• Черная метка российской оппозиции
• Проф. Преображенский - все еще ваш герой?
• Несвоевременные мысли товарища Горького. Часть 1
• Несвоевременные мысли товарища Горького. Часть 2
• Несвоевременные мысли товарища Горького. Часть 3
• А. Кунгуров: Четыре танкиста и приблудная баба
• Солженицын проклят своим народом
• Как в России введут аутодафе
• 12-серийный фильм «Зорге»
• Тля советской интеллигенции

Религия и Философия

• В. Иванов: Христианская церковь – страшная угроза свободе слова.
• В. Иванов: О монашестве
• Путин и "безбожники" Свердловска
• В. Иванов: Заявление в прокуратуру о признании ветхого завета экстремистской литературой
• В. Иванов: Реплика
• В. Иванов: Сопроводиловка
• В. Иванов: Состояние
• В. Иванов: Оценка акции
• Житель Ставрополя потребовал объявить Ветхий Завет экстремистской литературой
• Кирилл Решетников: Ветхий запрет
• В. Иванов: Ответ Ковельману
• Как жировала Русская православная церковь.
• В. Иванов: Наша задача - протащить Ветхий завет Библии на суд.
• Жалоба на бездействие Тимирязевского межрайонного прокурора г. Москвы
• В. Иванов: Мои комментарии на блогах Соловьёва и др
• Майк Филлон: Физиономия Христа
• Экстремисты в патриархии?
• Дворец патриарха в вырубленном заповеднике
• Благодатный огонь современного Иерусалима является рукотворным
• Е. Ф. Грекулов: Православная инквизиция в России
• Е. Шацкий: РПЦ и сожжения
• Е. Шацкий: Церковь, наука и просвещение в России XIX в.
• Архиепископ С. Журавлев: Не могу молчать – РПЦ и гомосексуализм!
• НТВ запретил показывать программу с Невзоровым о церкви
• Корпорация «церковь»
• Его Святейшество Патриарх Табачный и Аалкогольный Кирилл
• Осторожно: богохульство! Открытая студия, 5 канал
• Одеваемся скромнее? Открытая студия, 5 канал
• С. Соловьёв, Д. Субботин: Извращение к истокам
• Е. Ф. Грекулов: Нравы русского духовенства
• Е. Ф. Грекулов: Православная церковь — враг просвещения
• А. Солдатов: За что рабу Божьему Кириллу благодарить «раба на галерах»
• С. Бычков: История православного возрождение России
• Патриарх Кирилл оказался рейдером
• nevzorov.tv: Уроки атеизма
• РПЦ верный друг всех оккупантов России
• РПЦ как субъект экономической деятельности
• Pussy Riot первый инквизиторский процесс на постсоветском пространстве
• Поп из ХХС совратил прихожанку
• ОЗПП просит проверить деятельность Фонда ХХС
• Власти Карелии сажают в психушки и тюрьмы атеистов
• Безнаказанность РПЦ
• Нравственные ценности РПЦ
• Открытое письмо патриарху Кириллу
• Православные священники избивают бабушек
• Ю. Латынина: Невеликие инквизиторы
• К Дешнер: Криминальная история христианства
• А.Г. Купцов: Миф о гонении церкви в СССР
• Б. Вишневский: Поповизация УК РФ
• Библейские персонажи
• Бескорыстие православной церкви
• Ленин приказал расстреливать попов
• Был ли Иисус неевреем?
• Главный поп всея Руси рвётся в поп-звёзды
• Смерть православия
• Как РПЦ во главе с Гитлером воевала против советского народа
• 5 лет за свободу совести
• Сергиев Посад. В логове зверя
• Путлеровцы посадили за экстремизм Л.Н. Толстого
• Путлер: за атеизм тюрьма
• А.Г. Невзоров: Отставка Господа бога
• Раввин Иисус был агентом древнеримской охранки?
• Православный космос, или вместо экспериментов молитвы
• Как христиане любят ближних
• Кому и чему молятся православные?
• В. Орлов: РПЦ изнутри
• Святые отцы РПЦ
• УК царизма: как нагайками вколачивалось православие
• Невежественность профессора Осипова
• Туринская плащаница
• Поповские мифы
• С.Л. Толстой: как РПЦ уничтожала духоборов
• А. Невзоров: Гомосексуализм цементирует РПЦ
• В США зверски убивают атеистов
• Православный террор РПЦ
• РПЦ сажает конкурентов
• Во имя господа Иисуса Христа! Огонь!
• Православная эксплуатация человека человеком
• Кто такие святые?
• За что большевики попов убивали
• Противоречия в Библии (торе)
• Нелепости учения о Христе
• Церковь и наука
• А. Невзоров: Иисус Тангейзерович Чаплин
• Соглашение Минздрава РФ с РПЦ
• Как РПЦ оккупировала Соловецкие острова
• Скромная яхта Путлеарха
• Духовные скрепы
• ШизоНаркоЭксперт РПЦ Дворкин
• Поп Чаплин: гомосексуализм это награда VIP-попов
• Иисус разрыватель детишек медведями
• ФСБ занялось атеистами
• Иегова-Иисус увольняется за профнепригодность
• Патриарх — просветитель пингвинов
• Резьба по клитору - духовная скрепа
• Наше спасение в рабстве у Путина
• Попы РПЦ и Поклонская о Николае Втором
• РПЦ и власть. Хроника любви
• Исповедь бывшей послушницы
• Про дела церковные
• Православный терроризм Поклонской
• Групповые изнасилования по-православному
• Расследование о детях-невольниках в РПЦ
• Как РПЦ зарабатывает миллиарды
• Православные зэки
• Коммунист-атеист-православный буржуй Валя Терешкова
• Попы побратались педерастами
• Бесы Владимира Соловьева
• Молебен ВЦИОМ за правильный опрос о храме
• Черти в рясах РПЦ
Пользователей
Статистика
  • Всего сообщений: 8013699
  • Всего тем: 61820
  • Онлайн сегодня: 384
  • Максимальный онлайн: 6088
  • (07 Октябрь 2015, 10:58:05)
Сейчас на форуме
Пользователи: 7
Гостей: 335
Всего: 342

О. Поливанов

• Террор, как метод революционной борьбы в РФ.
• Революционная стратегия коммунистов
• Фашистский Кремль опять арестовал полковника Квачкова
• А. Соулдженайсен: Один день Воруй Воруевича
• Л.Н.Худой: Оборзение
• Рецессивный атавизм постсоветской России
• Кто такие евреи?
• Пожар в ухтинском универмаге как символ буржуазного права
• Сталинские репрессии. Жертвы коммунистического террора.
• Власовская удавка для Лундина и Романова
• Тайна СШ-катастрофы, или борьба с терроризмом по-Путински
• Простая суть коммунизма
• Путлер и Медведев испугались революции
• Надо ли ходить на выборы?
• США как детонатор мировой социалистической революции
• Почему США официально признали чуровские подсчёты?
• Современная РПЦ
• Герои нашего времени: русский патриот Ю. Буданов
• Почему Сталину ставится в вину то, за что возвеличивается Кутузов?
• Донцова-Отец: Три путлераста
• Танки били по верховному совету РСФСР из 1983
• Золотой свинёнок
• Список Спилберга: фильм
• Православное преступление и патриаршее наказание
• Э. Володарский: Евангелие о Чапае
• Мыся Пурим: Культурная яма
• Как ЦРУ спасало жизнь Джеймсу Кэмерону
• Батрак Абрама: Абу-Грейб Гуантан, агент 911
• Владимир Путлерович: Москва 2032
• Как Ленин делал революцию на немецкие деньги
• Как Италия промышляет работорговлей оппозиционерами
• Как Путлер сжег самоуправление Ярославля
• Обращение в прокуратуру о принуждении к православию
• Героизация бородатой сволочи
• Постсоветский кинематограф
• Христиане
• Уничтожение советской киноклассики
• Евангельские рассказы для детей
• Тайна смерти А. Меня и Ю. Семёнова
• Банальная тайна убийства М. Евдокимова
• Как умер Стенли Кубрик
• Ю.Андропов, - конец лжи
• Теория большого маразма
• Перстень Борджиа для Леонида Филатова
• Проституция Никиты Белоголовцева
• Хелен Мирен в травле Льва Толстого
• Крым с Р.Ф. Что дальше?
• Письмо президенту РФ о лунной афёре NASA
• После Крыма путлеровцы решили одеть на россиян кляп
• Политическая цензура поисковиков
• Что ждёт РФ в ближайшем будущем
• За что убили актёра Андрея Панина?
• Интервенция Путина на Украину
• Почему фашисты в Москве, а не в Киеве
• Культурная армия Путина
• О легитимности кремлёвской хунты
• Почему не наказаны убийцы Литвиненко?
• Единство Четвёртого Рейха
• Вова Сорокин как зеркало постсоветского маразма
• Крокодиловы слёзы Путина
• 1 Мировая. Путлеровский плачь по империализму
• Ложь о паспортной системе СССР
• Эпидемия фашизма у обывателей РФ
• Крёстный тесть
• Путлерюгенд и информационное гестапо РФ
• Бастрыкин выкинул с 6-ого этажа генерала МВД
• От чего умер Ельцин?
• Путин душит независимое ТВ
• Рейхсминистр пропаганды Лимонов
• Как фейсбук спамит нам мозги
• Иллюстрация к безальтернативности коммунизма
• Демографический прогноз Д.И. Менделеева
• Православный мир на Украине
• СССР. Нефть. Миф о падении цен
• Ещё раз о еврейском народе
• Власовская тряпка кремлёвской хунты
• Историческое враньё с Николаем Сванидзе
• Казанский Боинг ещё один скрытый теракт
• Дело Тихонова, Хасис и Горячева наш троцкистско-зиновьевский центр
• Беда Исраэля Шамира
• Свобода гадить на ислам
• Сытая отрыжка Говорухина
• О личности политического лидера. Б.Немцов
• ЦРУшные взрывы в Бостоне и фабрикация дела против Царнаевых
• Протоиерей Чаплин: православие это дикая злоба
• Как кремль заметает следы убийства Немцова
• Путлевизор
• Кто стоит за парижскими атаками 2015?
• Пророчество советской пропаганды
• Кто, если не Путин?
• О роли идеологии
• Календарные мифы
• Как Ленин в 1922г. попов стрелять призывал
• Лунная точка зелёного кота Егорова
• Физический прокол Стенли Кубрика при съёмках лунных миссий в павильоне
• Глобальное потепление такая же ложь, как ОМП в Ираке
• Цель закона Яровой тотальная слежка
• Путин готовит переворот?
• Любовь к Путину
• Как Путин врёт про Боинг
• Людей или автоматику легче высадить и забрать с Луны?
• Ельцинские мифы
• Шитая белыми нитками «тайна» убийства Джона Кеннеди
• Трамповская буря в вашингтонском стакане
• Информационное Гестапо Путина
• Фашизм и нацизм
• О плановой и рыночной экономиках
• Светоч демократии и верховенства права
• Что такое Биткойн
• Путин прячет детские трупы ТЦ «Зимняя вишня»
• Цензура коммуниста remi-meisnerа
• Пара слов в защиту Судоплатова
• Реабилитация Чикатило
• Гонения на Аум Синрикё или великомученик Асахара
• Хахалесудие
• Рэмбо из Керчи Росляков
• Разгадка тайны гибели группы Дятлова
• Буржуйская мораль
• Гонения на неверующих в буржуйской России
• В России репрессируют не только неверующих, но и верующих инако
• Формы антикоммунистической борьбы
• Как сестрички Хачатурян правосудие насиловали
• Как в России расследуют убийства детей

Экономика и финансы

Великая, могучая Омэрика…
• Капитализм - это действительно дерьмо!
• Помойное изобилие и крах сельского хозяйства.
• В.М. Кузнецов, руководитель рабочей группы по борьбе с коррупцией при Государственной Думе РФ: Доклад
• Будзилович П.Н: Битва кагала за финансы антихриста
• В.М. Кузнецов, руководитель рабочей группы по борьбе с коррупцией при Государственной Думе РФ: Второй Доклад
• В.С. Волков: Так живет рязанская глубинка
• Население России. Статистика, факты, комментарии, прогнозы
• В.М. Кузнецов: 3 Доклад о коррупции
• Россия в цифрах
• А. Сёмин: Село в России идет на эшафот?
• Д. Бутрин: Зарплаты иностранцев в России
• А. Полухин: За восстановление электросетей заплатит население
• Путин. Коррупция. Независимый экспертный доклад
• Власть Семей. Президент. Часть 1.
• С. Дунаев: В хранилищах США вместо золота лежит вольфрам?
• С. Канев: ОПГ «Кремль»
• З. Бурская: Воровской общаг администрации Президента РФ
• А. Брусилов: Царская Россия в цифрах накануне Первой Мировой
• НЕ Официальная статистика
• Ю. Мухин: Врать про мясо как Путин
• В. Наганов: Путинские экономические заслуги
• Снижение оплаты ЖКХ в обмен на поддержку ПЕДИРосс
• Коррупция в МИДе, открытое письмо
• Немцов: золотые галеры Путлера
• Офигенный российский бизнес…
• Путин. Итоги
• Рабский секрет китайского экономического чуда
• Цветы изобретателю столыпинского галстука
• Буржуазные знахари ЕС
• Где хранится золото мира?
• 12 мифов о капитализме
• 1% россиян владеют 85% богатств страны
• Мировой капиталистический ГУЛАГ
• Власть Семей-2011. Премьер и его круг
• Дома друзей Путина
• Рубль и Путин
• А. Кунгуров: Нефтяная смерть Путина
• А. Кунгуров: КтоЕслиНеПутин?
• А. Кунгуров: Антикризисный план правительства – гон обгашенных нариков
• Уральский срез
• А. Кунгуров: Диагноз окончательный – смерть!
• Украденное Сердюковым переоформляли на соратника Путина
• А. Кунгуров: План Путина
• А. Кунгуров: экономические итоги РФ к 2016г.
• А. Кунгуров: Бриллиантовый мародёр Нахалков
• А. Кунгуров: Как победить кризис. Рекомендации Сталина
• Только за 2005-2011 кремлёвская хунта украла у РФ 1 триллион $
• Кормит ли Россия сама себя, как утверждает Дмитрий Медведев?
• Экономические достижения Ельцина-Путина
• Достижения ПЕДИРосс
• С. Демура: в РФ будет коллапс
• Экономические итоги 2016
• Пять лет со дня расстрела рабочих Жанаозена
• А. Кунгуров: Подарок Сечина самому себе
• Кунгуров о росте экономики РФ
• Эффективные манагеры
• Капитализм с человеческим лицом
• Космическое мародёрство Кремля
• Путин это победа!
• Крах эпохи социального государства
• Гримасы капитализма
• Помойная экономика капитализма
• "Дисфункции" капитализма Глазьева
• Колхозы при капитализме норма
• Укронадежды
• Эффективные бизнесмены против неэффективных россиян
• "Коммуналка" для Новой Нефти
• Медицинское-интернациональное
• Всерьез о Сталине
• Расслоение населения по доходам сейчас выше, чем в начале нулевых

Иудаизм

• В. Бёрд: Аушвиц, окончательный подсчёт
• И. Брумель: Надо ли верить в холокост?
• М. Хрусталев: Холокост множит антисемитов
• В. Иванов: Бабий яр
• Место «самых умных» евреев в конце списка призёров математических олимпиад!
• Политическое влияние еврейства на постсоветском пространстве
• Е. Лобков: Евреи пишут письмо Сталину
• Д. Асламова: Палестинский холокост
• А Эвентов: Страна победившего расизма
• Еврейство на экране. Фильмы и ролики
• В школах РФ будут преподавать Холокост
• Еврейская армия Гитлера
• ООН запретил репрессировать неверующих в Холокост
• Иудейское христианство
• И. Слисаренко: Карикатуры на Мухаммеда, - свобода слова, карикатуры на холокост, - антисемитизм!
• ЕС заставляет изучать Лохокост все страны мира
• Еврейский след в нью-йоркском теракте 9/11
• Израиль открыто готовит бандитов и террористов
• Почему в Освенциме не нашли евреев?
• Еврейские банды Второй мировой
• Нюрнберг о холокосте
• Разоблачена очередная жертва холокоста
• Холокост Стивена Спилберга
• Симон Визенталь - фальшивый охотник за нацистами
• Как Израиль сотрудничал с SS
• Об ужасах холокоста
• Сколько и как убивали евреев
• Юрген Граф: Ревизионизм холокоста
• Религия холокоста
• Холокост, не дай себе засохнуть!
• Жертва еврейско-канадского ГУЛАГа
• Отзыв млн. бракованных холокостнутых евреев
• «Гитлеровец» для израильтянина - похвала
• Коррупция холокоста
• Оборотни холокоста
• Хамы лохокоста
• Как Израиль уничтожал расово-неполноценных
• Рассказам о холокосте 200 лет
• ИГИЛ дело рук Израиля
• Еврейское Гестапо ФРГ
• Подлинник «Протоколов сионских мудрецов»
• Новости антисемитизма

Наука и образование

• И. ДЬЯКОВ: Уничтожение российских учёных.
• А. Дальский: Американцев не стояло на Луне
• Вакуумный Клондайк РАН и РПЦ
• Православное изнасилование МИФИ
• Кафедра теологии МИФИ: о сотворении мира (конспект)
• Учреждение кафедр мракобесия во всех ВУЗах РФ
• Учёные потребовали доказательств байки про чудесную крещенскую воду
• В России вводится платное среднее образование
• Поповская биология в школах
• Из МИФИ увольняют атеистов
• Научные ахинезаторы МГУ
• Лунная база
• ВАК центр индустрии фальшивых диссертаций
• Расчет доз радиации Аполлонов
• О поддельных лунных снимках LRO
• Голливуд на Луне и до нее
• Уничтожение образования в РФ
• Интервью С. Кубрика: я участвовал в лунной афёре NASA
• Л-к С. Савицкая на службе NASA и ЦРУ
• Чернобыльская катастрофа
• Цензура вопросов о лунной легенде NASA
• А. Попов: Бодряки с «орбиты». (факты и версии)
• Фальшивый цвет американской «Луны»
• 1975 г., ЭПАС: «Союз» летал, «Аполлон» - нет!
• «Звёздная слепота» NASA
• Влияет ли вранье NASA на зрение?
• Остап Петрикович Маск или Илон Мавродиевич Петрик
• Воспоминания ракетчика
• Православный талибан РАН
• Снова о Сатурне-5 и конусе Маха. А.И. Попов был прав!
• Про американские лунные выходки
• Путь фон Брауна в тупик
• Антинаучная диссертация Мединского
• Как наши следили за американцами на Луне
• Лунные фотошоперы NASA
• Реальные метеориты на голливудской Луне NASA
• О лунных фотографиях NASA
• Миф Аполлонов
• Почему все кадры с Луны не далее 19 метров? ч.1
• Почему все кадры с Луны не далее 19 метров? ч.2
• Почему все кадры с Луны не далее 19 метров? ч.3
• Шариков истинно свидетельствует о полётах на Луну
• Путин космически обделался
• О верующих учёных
• Самые заметные проезды NASA по бутафорской Луне
• Как должны выглядеть движения астронавтов на Луне?
• Неопровержимое доказательство высадки на Луну
• Леонов врёт про лунный автограф астронавта Сернана
• Сколько раз соврал космонавт-банкир Леонов?
• Что знали советские специалисты об американских полётах на Луну?
• Мюнхгаузен действительно летал на Луну!
• Учёные установили фальшивость лунных камней NASA
• СССР не следил за полётами Аполлонов ч 1
• СССР не следил за полётами Аполлонов ч 2
• СССР не следил за полётами Аполлонов ч 3
• В МГУ состоялось заседание мракобесной ассоциации
• Как СССР устроил двойную засаду на Аполлон-13
• Документов по слежению за Аполлонами в СССР нет!
• Рецензируемые научные журналы публикуют фейки
• Кто вместо Армстронга спускается по лесенке?

Глава I. Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса

Глава II. Почем ртуть из Кремля?

Глава III. Как пилили державу

Глава IV. Донесение президента России президенту Америки

Глава V. Воруй-страна, или Чеченизация России 1

Глава V. Воруй-страна, или Чеченизация России 2

Глава V. Воруй-страна, или Чеченизация России 4

Глава V. Воруй-страна, или Чеченизация России 5

Глава VI. Лев Рохлин, или Открой, стучится Сталин! 1
Глава VI. Лев Рохлин, или Открой, стучится Сталин! 2

В очередной раз приходится соглашаться с Вождем народов: кадры решают все. Если во главе городов, регионов или страны восседают гоголевские Поприщины, то при любом общественно- политическом строе от них у народа будет лишь головная боль.

Главным кадром в тогдашнем Санкт-Петербурге был Анато­лий Александрович Собчак. Со стороны он казался этаким несги­баемым Робеспьером, но в действительности был уговаривае­мым, податливым человеком. В этом я убеждался не раз.

В апреле 89-го только что созданная московская группа на­родных депутатов СССР направила несколько своих представите­лей в поездки по регионам страны. Мне достались Казахстан, Ук­раина и Ленинград. Мы должны были установить тесные контакты с другими народными депутатами СССР демократической направ­ленности, чтобы выработать общую стратегию и тактику поведе­ния на предстоящем в мае первом съезде.

Мои ленинградские коллеги собрали в Домжуре на Невском новоиспеченных депутатов, и я выступил перед ними. Сказал о цели приезда, о замыслах московской группы. Посыпались уточ­няющие вопросы и встречные предложения. Обстановка была доброжелательной.

Тут вдруг поднялся лощеный господин и хорошо поставлен­ным голосом начал меня отчитывать. Суть его монолога была сле­дующая. Мы, москвичи, надоели всем своими притязаниями на власть, на верховенство. И в данном случае решили подсуетить­ся, чтобы возглавить демократический процесс. А во главе этого процесса уже есть уважаемый человек— Михаил Сергеевич Гор­бачев, так что без сопливых дело обойдется. Мы же хотим встав­лять ему палки в колеса. Не надо создавать провокационные объ­единения депутатов, каждый депутат должен быть сам по себе и помогать лидеру перестройки.

В зале поднялся шум. Я тихо спросил ленинградского собко­ра «Известий» Анатолия Ежелова, тоже избранного народным де­путатом СССР: «Кто это?»

— Это Собчак, преподаватель университета, — ответил Ежелов.

Я вновь взял слово и постарался успокоить разгоряченного Анатолия Александровича. Мы предлагаем объединить усилия не ради дележа власти, не с целью подчинения кого-то кому-то. Каж­дый депутат должен оставаться сувереном. Но по одиночке мы ни на йоту не продвинемся в выполнении обещаний своим избира­телям. Дело не в том, нравится нам или не нравится Горбачев. Он заложник аппарата ЦК. Я был на двух последних съездах КПСС и видел, как там нагло командуют чиновники этого аппарата Они и съезд народных депутатов СССР намерены превратить в подо­бие съезда КПСС, чтобы мы только одобряли составленные ими в пользу номенклатуры проекты решений. А мы должны сами опре­делять повестку дня работы съезда и предлагать свои решения.

Около двух часов шла дискуссия в Домжуре на Невском. Ле­нинградские депутаты поддержали идею объединения, и Собчак в конце концов изменил свое мнение на 180 градусов. Позже мы вместе с ним стали членами Координационного Совета Межре­гиональной депутатской группы (МДГ).

После окончания университета Анатолий Александрович три года работал адвокатом в родном для Горбачева Ставрополь­ском крае. С тех пор любил Михаила Сергеевича как родного отца, а адвокатская практика научила его гибкости поведения и легко­сти в отречении от своих прежних суждений.

В июне 90-го я еще работал в АПН, и союз журналистов Испа­нии (там регулярно печатались мои статьи) пригласил меня на де­сять дней выступить перед студентами университетов Барселоны, Валенсии и Мадрида. Все расходы брала на себя принимающая сторона, а кроме того мне сказали, что я могу взять с собой еще одного интересного человека — на свое усмотрение. Его поездка будет тоже оплачена и плюс гонорар за выступления.

Кого позвать? С Анатолием Александровичем у нас уже сло­жились добрые отношения, вместе провели не один вечер на за­седаниях МДГ. Он успел поучаствовать в местных выборах и стал председателем Ленсовета. Я позвонил ему и предложил поехать вместе со мной, правда, не очень-то рассчитывая на согласие. Все- таки ответственная должность, много работы. Но он согласился.

Интерес к нашей стране тогда был очень большой. Мы с Соб­чаком собирали полные залы. Поднимались вдвоем на сцену и в режиме диалога обсуждали проблемы геополитики. Анатолий Александрович отстаивал свою точку зрения, я свою. При этом каждый из нас иногда обращался за поддержкой к залу, втягивая его в дискуссию.

В студенческой среде ощущались сильные левацкие и анти­американские настроения. На первых двух лекциях Собчак оце­нивал встречу Горбачева с Бушем на Мальте как большой шаг к разрядке, как благо для мира. Во время этой встречи я был на Мальте с группой журналистов и знал подноготную закулисных переговоров. Мое мнение было противоположным: ревизия ял­тинских соглашений дорого обойдется планете. Горбачев сдал американцам Кубу, Никарагуа, всю Восточную Европу и вообще вывел СССР из игры. Он даже п'озволил янки хозяйничать в нашей Прибалтике, подталкивая процесс развала Советского Союза. Те­перь Соединенные Штаты превратятся в Самодержца Всея Зем­ли. Они будут безбоязненно использовать вооруженные силы для поддержки своих капиталистов. Испания скоро затоскует по мно­гополярному миру.

Чья позиция была ближе студентам? Мы просили голосовать. Подавляющим большинством они отвергли позицию Собчака. Да еще выражали удивление его проамериканским взглядам. И уже в следующих аудиториях Анатолий Александрович высказывал совершенно иное мнение. Превращаться из Павла в Савла для него не составляло труда.

Там он сказал в интервью солидной газете, что в Ленинграде будет введена должность мэра и у него стопроцентные шансы за­нять этот пост. Им сразу же заинтересовались промышленники.

В Валенсии нас долго водили по заводу сантехоборудования. Автоматические линии, идеальная чистота, перламутровый блеск душевых, умывальников, унитазов. Испанцы готовы быстро по­строить и пустить такие же заводы в Ленинграде. Собчак сказал, что не возражает. В административном здании завода мы сидели часа полтора: Анатолию Александровичу рассказывали о техни­ческих параметрах производства и собирали в папку разные по­яснительные документы. Эту папку ему вручили для передачи на анализ ленинградским экспертам.

А потом мы поехали ужинать в ресторан. Не очень солидная желтая папка занимала место на нашем столике. Когда принесли большую сковороду с паэльей из риса и каракатиц, Собчак убрал папку и сунул ее за цветочный горшок на окне. Ужин удался — с интересными разговорами и виртуозной игрой гитаристов.

    А папку-то забыли; — спохватился я, едва мы отъехали от ресторана.

     Вернемся, принесу, — с готовностью предложил сопрово­ждавший нас валенсиец.

     Нет, едем дальше. Возвращаться плохая примета, — ска­зал Анатолий Александрович. И равнодушно продолжил. — Если им надо, они найдут, как переправить бумаги в Ленинград.

Не зная Собчака, можно было подумать, что он суеверный человек. Но я уже имел возможность убедиться в обратном. Не­сколько дней назад в Барселоне мы столкнулись с большой груп­пой грузинских туристов. Они кинулись приветствовать Анатолия Александровича, как Иисуса Христа, сошедшего с небес — Соб­чак возглавлял парламентскую комиссию по расследованию тби­лисских событий 89-го и выступил на съезде народных депутатов СССР в поддержку мятежников, обвинив в преступлениях Совет- скуюАрмию.

Кто-то из туристов сбегал в свой номер и принес нам две авоськи — в каждой по три бутылки красного грузинского вина. Мне презент достался, поскольку я оказался рядом с Собчаком.

Когда мы собрались лететь в Валенсию и спустились из оте­ля к машине, Анатолий Александрович спросил, бросив взгляд на мой хилый багаж:

    А где у вас грузинское вино?

Мы с ним так и не перешли на «ты». Я сказал, что презент ос­тавил в номере — смешно таскаться по солнечной Испании с гру­зинским вином.

     Ну нет, зачем добру пропадать, — сказал Собчак. — Раз вам вино не нужно, я вернусь и возьму его себе.

Он попросил на рецепшене ключ от моего номера, поднялся на восьмой этаж и спустился оттуда довольный, позвйякивая бу­тылками в совковой авоське.

Это вино Анатолий Александрович увез в Ленинград.

В Мадриде мэр столицы устроил нам в своей загородной вил­ле встречу с крупными испанскими предпринимателями. Всех их интересовали деловые контакты со вторым городом России. Соб­чак рассказал, что на берегах Финского залива валяются и ржаве­ют сотни судов, давно отслуживших свой срок. Испанцы вырази­ли готовность своими силами расчленить корпуса на металлолом и вывезти в свою страну. Чем расплачиваться с Ленинградом — пусть решает руководство города на Неве: продуктами, так про­дуктами.

Серьезные предложения сыпались на Анатолия Александро­вича одно за другим. Испанцы, к примеру, хотели бы разместить заказы на ленинградских судоверфях и покупать в больших объе­мах алмазные инструменты завода «Ильич». Кроме того, им очень нужны сверхпроводящий кабель и устройства с числовым про­граммным управлением для металлорежущих станков — все это производили питерцы, причем на уровне высших мировых стан­дартов.

У любого хозяина захватило бы дух от таких перспектив: мож­но во время всеобщей разрухи сохранить рабочие места, а горо­ду дать заработать. И Собчак заявлял, что очень рад этим предло­жениям и приглашал своих собеседников приехать в Ленинград для заключения сделок. Вот он станет мэром и будет ждать их у себя в кабинете.

В отличие от нас испанцы верят словам. Когда Собчака из­брали мэром, некоторые предприниматели действительно при­катили к нему. Но градоначальник отказался их принимать. Они явились ко мне в министерство: как же так, ведь у них очень вы­годные предложения. Я связался с Анатолием Александровичем по телефону и понял, что он не помнил разговора на вилле мэра Мадрида. Человек в последнее время много ездил по заграни­цам, везде наверное давал кому-то обещания, разве удержишь все в памяти.

— Я не занимаюсь этими вопросами, — сказал мне Собчак на предложение сохранить лицо и принять испанцев. — Пусть они обратятся к моим экономистам.

Но испанцы, насколько я знаю, больше в Питере не появились.

На отстраненность Собчака от серьезных дел в городе обра­тили внимание даже депутаты — сторонники Анатолия Алексан­дровича. Они приезжали в министерство печати и просили пого­ворить с ним как с коллегой по Координационному совету МДГ. По их словам, с кадрами в мэрии была беда. Градоначальник со­брал вокруг себя «мутную» команду и не управляет ею, а команда управляет им. Причем работает не в интересах города. От депута­тов-питерцев я часто слышал фамилию Путин в весьма нелестном обрамлении. Самого его ни разу не видел, хотя в мэрию к Собча­ку заходил не однажды.

У меня был обычай приезжать в министерство к восьми утра. До заседательской суеты успевал посмотреть почту и свежие га­зеты. Тогда была эпидемия игры в теннис. Высшие чиновники, вы­служиваясь перед Ельциным, по утрам истязали себя на кортах и появлялись на рабочих местах с большим опозданием. Исполни­тельная власть полностью оживала только часам к одиннадцати.

Примерно раз в две недели наведывался в Москву Собчак — выбивать из федералов деньги для города или решать другие проблемы. Поезд из Питера приходил ранним утром — Анатолий Александрович навадился коротать тягучие паузы у меня в мини­стерстве. Пили кофе и чай, обменивались новостями. За стеной моего кабинета была большая комната с длинными столами. На них раскладывались контрольные экземпляры всех книг, которые выпускали издательства России за последние недели. Таков был порядок: все, что издавалось в стране, поступало на учет в наше ведомство.

Завзятый книголюб Анатолий Александрович очень любил эту комнату: отрешенно бродил между столами, листал еще пах­нущие типографской краской страницы. Часто издатели присыла­ли по нескольку экземпляров одной и той же новинки — кое-что доставалось Собчаку. Однажды я подарил ему многотомное соб­рание сочинений Уинстона Черчилля, за которые тот получил Но­белевскую премию. От удовольствия мэр размяк, ударился в вос­поминания.

Прежде я не лез к нему с вопросами о людях его команды. Но тут, памятуя о просьбах питерских депутатов, спросил:

     А что из себя представляет Путин? Что он за человек?

      Человек как человек, — пожал плечами Собчак, — непло­хой исполнитель...

И, подумав, добавил:

      Правда, перспективы не видит. А почему вы о нем спро­сили?

     Много претензий к нему. Он же из КГБ.

     Ну и что? — удивился Собчак.

Я сказал, что мы оба с Анатолием Александровичем учились в университетах и видели, кого из студентов окучивали гэбисты. Вербовали в осведомители тех, кто переполнен амбициями, но ощущал свою несостоятельность на профессиональном поприще. Успех им на этом поприще не светил — в силу интеллектуальной ограниченности. А вознестись над людьми хотелось любыми спо­собами.

Таким поручали стучать на товарищей, потом давали задания еще грязнее. И когда видели, что у человека отсутствуют мораль­ные тормоза, что он легко переступал через последнюю нравст­венную черту, его зачисляли в ряды КГБ. Причем не заниматься серьезной аналитической работой или быть нелегалом. Для этого •^здры черпали из других колодцев — с водой почище. Их приме­чали еще в суворовских и нахимовских училищах, затем готови­ли специально. А этому человеку давали работу попроще: пасти инакомыслящих или прикомандировывали к советским коллекти­вам за рубежом подглядывать за политической линией. Сексоты из студенческой среды нигде надежными не считались.

— Вы обобщаете, но мы же говорим о конкретном челове­ке. Путин мне кажется надежным, — не соглашался со мной Соб­чак. — Я полжизни проторчал на кафедрах университетов и пло­хо знаю людей в городе. Мне нужен человек, который процежи­вал бы кадровый поток. У Путина большой объем информации.

В конце концов, не мне же работать с гэбистом: нужен он Собчаку — его дело. Хозяин — барин.

Не знаю, один Путин отцеживал кадры для питерской вла­сти или вместе с приятелями из КГБ. Но команда подобралась до­вольно пестрая: профессорские отпрыски, соискатели кандидат­ских дипломов, завсегдатаи дискуссионных клубов. Почти никто из них не нюхал пороха конкретного дела. Вышла тесная компа­ния дилетантов.

Это те, кто, так сказать, с позволения Бнай Брита правит Рос­сией сегодня: сам Владимир Путин, следом шли Анатолий Чубайс, Дмитрий Медведев Алексей Кудрин, Виктор Зубков, Игорь Сечин, Алексей Миллер, Владимир Чуров и проч. и проч. Всех их, по на­блюдениям питерских интеллигентов, объединяло одно качество, схожее с качеством Анатолия Александровича — эгоцентризм.

На вечерних тусовках в советское время, с бокалами шам­панского в руках и бутербродами с осетриной или красной ик­рой, они соревновались в остротах по поводу никчемности то­гдашнего руководства города и полагали: все, что у них на столах, в холодильниках; все, что на прилавках магазинов и на складах Ленинграда, появлялось само собой, поступало по распоряже­нию откуда-то свыше. И не догадывались, что манна с неба не ва­лится и насколько трудна работа чиновников мегаполиса: ездить по регионам, заключать договора на поставку зерна, мяса, моло­ка, фруктов, овощей и всего остального.

А уже в 91-м году, когда затрещали прежние хозяйственные связи, команда Собчака обязана была мотаться так, чтобы пар ва­лил из ноздрей. Казахстан, например, предлагал Ленинграду хлеб и мясо за продукцию Кировского завода, Узбекистан с Киргизи­ей — фрукты и овощи, было что взять у хозяйств прилегающих областей. Но снимать галстуки-бабочки и заниматься такой мело­чевкой новая власть Ленинграда не собиралась. Она вела сверх­затратную кампанию по срочному переименованию города (как будто нельзя было повременить), грызлась между собой за собст­венность и финансы. При этом надеялась: никуда не денется фе­деральный центр, обеспечит всем необходимым. Это новое поко­ление управителей с такой внутренней установкой карабкалось к должностям: «Взять власть значит все в свой карман класть».

И уже в январе 92-го над Петербургом, как отмечалось, на­висла угроза голода. Горе-хозяевам потребовалось совсем не­много времени, чтобы довести мегаполис до коллапса.

Я хорошо помню ту нелепейшую ситуацию. Собчак не выле­зал из приемной Ельцина, и президент дал разрешение разбло­кировать для города на Неве стратегические запасы продоволь­ствия на военных и других складах.

Когда Путин говорит теперь, что в 90-е годы Россия стояла на пороге развала, он подразумевает, возможно, и тот демарш само­стийности, который устроила питерская команда во главе с Ана­толием Александровичем. Команда профукала возможности обес­печить продовольствием город, и вдруг Собчак лично обратился к президенту США Бушу-старшему и канцлеру ФРГ Гельмуту Колю с просьбой спасти Санкт-Петербург от голода. Словно мегаполис уже вышел из состава России, которая не в состоянии контроли­ровать положение дел в своих регионах.

Понятно, что Бушу с Колем составило немалое удовольствие утереть сопли Кремлю и откликнуться на SOS великих управлен­цев с Невы. Чем черт не шутит, вдруг эти отвязные парни станут последователями Джохара Дудаева, а их регион — последняя не­запертая калитка России к Балтийскому морю. Десятки тысяч тонн продовольствия пошли в город со складов американских войск, расположенных в Западной Германии.

(Россия не Санкт-Петербург— простора побольше, и Бог кое-что дал из ресурсов. Надо много усилий, чтобы пустить по миру такую махину. Но видно, как питерская команда старается и здесь. Сколько лет потребуется необольшевикам с Невы, чтобы взять очередную крепость?!)

12

Тогда членам российского правительства приходилось часто бывать в Ленинградской области. В очередной свой приезд в се­веро-западный регион я стал интересоваться, как обустроились офицеры соединений военно-морского флота, передислоциро­ванных сюда из Прибалтики. База подводных лодок из Клайпеды эвакуировалась в Кронштадт. Город оказался не готов к такому на­плыву моряков — семьи офицеров ютились в подводных лодках.

к Ломоносову и другим базам Ленинградской области при­ходили из Латвии отряды боевых кораблей, в частности крейсе­ры, нагруженные домашним скарбом. Латышское правительство выпихивало наших моряков из страны, ссылаясь на договорен­ность с Горбачевым, и призывало своих горожан не покупать у российских офицеров дома: оккупанты уберутся — жилье доста­нется латышам бесплатно. Поэтому обобранные моряки загрузи­ли что возможно на корабли и теперь прозябали со своими семь­ями на стальных посудинах. Здесь они тоже оказались никому не нужны — холодные и самые голодные в голодном крае.

Бесчестно обвинять в издевательствах над военными толь­ко местные власти: толпы бездомных офицеров свалились на них как снег на голову. Хотя чиновники могли сделать многое для лю­дей, но тоже не шевелились. Основная вина лежала на нас, рос­сийском правительстве.

Под ласковые уговоры Запада Горбачев согласился вывести наши войска всего за четыре года из Восточной Европы и Прибал­тики. Только в Германии советская группировка насчитывала пол­миллиона человек, а располагались наши дивизии и бригады, еще в Польше, Чехословакии, Венгрии, прибалтийских республиках. Там Советский Союз построил для военных жилые городки по ев­ропейским стандартам, создал богатую и надежную инфраструк­туру— все это оценивалось примерно в 100 миллиардов долла­ров. Подарить такую собственность хозяевам и перебросить наш контингент на неподготовленную территорию России, означало получить около 300 тысяч бездомных офицеров и прапорщиков.

Даже Горбачев понимал, что это безумный шаг: хоть и слабо, но до развала СССР торговался об условиях вывода наших войск. В качестве компенсации нам обязались сначала выделить 25 мил­лиардов немецких марок, построить на территории России вое^н- ные городки. Но вот началась при Ельцине эвакуация нашего во­инского контингента, и со стороны немцев, поляков и других по­шло жульничество.

Немцы убавили сумму компенсации до 12 миллиардов марок, да еще стали вычитать из нее в диких объемах затраты на под­вижной состав и «экологический ущерб». Поляки потребовали от России огромный выкуп за прохождение наших воинских эшело­нов через их территорию. Латыши предъявили счет за предпола­гаемые затраты по ликвидации советских спецобъектов. Амери­канцы тоже отказались выполнять свои финансовые обязательст­ва — вносить деньги за «демилитаризацию Прибалтики». Больше того, у них в Германии находилась военная группировка числен­ностью 60 тысяч человек — они должны были выводить ее одно­временно с нами. Но с их эвакуацией США не спешат.

Над нами попросту измывались: и над никчемностью горба­чевской команды, и над ничтожностью ельцинского правительст­ва. Измывались над Россией — правоприемницей СССР. А она, как ни в чем ни бывало, продолжала «бежать из Европы».

Между тем семьи российских военнослужащих с малыми детьми безропотно возвращались на родину — в палатки с печка­ми-буржуйками в голые степи и дебри Сибири. (Тогда я подумал: все-таки нет у нас полноценного офицерского корпуса, способно­го постоять за себя и Отечество. С такой безвольной и трусливой отарой золотопогонников любой политик-авантюрист может де­лать со страной все, что ему заблагорассудится.).

А нашему правительству как полагалось вести себя в такой ситуации? Я считал, что мы должны были поступать адекватно с действиями Той Стороны. После поездки к морякам в Ленинград­скую область и консультаций с военными специалистами, я вынес вопрос о проблемах с выводом наших войск на заседание прави­тельства.

Заседания в ту пору зачастую начинались поздно вечером. К самому концу рабочего дня взмыленные курьеры привозили многокилограммовые вороха проектов решений правительст­ва, подготовленные группой Гайдара, и тут же надо было ехать на их обсуждение. Времени на чтение документов почти не остава­лось. Министры острили: пока люди Гайдара переводили проекты с английского языка, пока исправляли в них ляпы в российской терминологии, допущенные сочинителями-кураторами из США, пока перепечатывали бумаги — вот и ночь наступала.

Обсудили все экономические вопросы, предусмотренные повесткой дня, и ведущий заседание Ельцин спросил: «Что у нас еще?» Я поднялся, изложил суть проблемы с выводом войск: вы­зывающее поведение тех стран, кому мы делаем колоссальное одолжение, не может быть терпимым. То, что члены кабинета ус­лышали от меня, для многих новостью не было. Неожиданно про­звучало мое предложение: заморозить соглашение Горбачева с Западом о выводе наших войск на 7 — 8 лет (Россия не может быть заложницей губительных для нее договоров, которые под­махивало прежнее руководство СССР). И объявить, что разморо­зим мы их в том случае, когда заинтересованные страны — США, Германия, Чехословакия, Польша, Литва, Латвия, Эстония и дру­гие совместными усилиями построят за этот срок в России необ­ходимое количество жилых городков и создадут рабочие места для сотен тысяч эвакуированных из Европы и демобилизованных наших воинов, введут предприятия по переработке леса, сельхоз­продуктов и производству стройматериалов. Быстрее справится Та Сторона с поставленными задачами— скорее возобновится вывод российских войск.

Как аргументировать наше решение? Заявить, что в армии якобы набирается критическая масса недовольства— вот-вот рванет. А у военных в руках ядерное оружие. Нависает угроза не только ельцинскому режиму, но и стабильности в мире. Амери­канцы почешут репу! Если российская власть с первых дней не покажет характер, а продолжит беззубую практику Горбачева, о нас будут вытирать ноги все кому не лень.

Я ждал отповеди от министра иностранных дел Андрея Ко­зырева. Он умный человек, но считал администрацию США этало­ном порядочности. И Козырев заговорил, правда, без всякой зло­сти, что так мыслить, а тем более действовать нельзя. Любой шан­таж должен быть навсегда исключен из политического арсенала новой России. Только так, теряя в одном месте, страна может при­обрести где-то в другом. Министр иностранных дел высказался категорически против моего предложения.

Мне тоже не по душе блеф и шантаж. Но в международной политике нелегко провести грань, разделяющую эти понятия с целесообразной жесткостью. В данном случае речь как раз шла о жесткости российской позиции, без которой никогда не защи­тить стратегические интересы страны. По крайней мере, мне так казалось. В ответ, если брать худший вариант развития ситуации, нам могли урезать потоки внешних заимствований. Но деньги все равно утекали в песок, а так правительство, чтобы не потерять власть, было бы вынуждено подхлестывать развитие своей эко­номики. .

Кто-то из министров поддержал меня, кто-то Козырева. А Ель­цин? Его позиция меня волновала больше всего — ведь все зави­село от мнения Бориса Николаевича. Я давил на его воспаленное самолюбие: клянутся западные партнеры в дружбе Президенту России, а сами все время пытаются «развести», как цыгане про­стодушного мужика на блошином рынке.

При обсуждении Борис Николаевич сидел с непроницаемым лицом, бросая хриплым голосом: «Кто еще хочет сказать?» Время было позднее, и мы сделали перерыв на завтра. Большинство чле­нов кабинета, предлагая свои сроки консервации соглашения, вы­ступили за ужесточение нашей позиции. Мне показалось, что в Ель­цине боролись два человека — патриот со своим антиподом, — и он ушел в глубоких раздумьях. Но это только показалось.

Назавтра президент заявил, словно не было вчерашнего об­суждения: хватит ворошить этот вопрос. Мы должны оставаться верными соглашениям Горбачева, несмотря на отказ Той Стороны выполнять свои обязательства. А еще через какое-то время Ель­цин принял решение сократить первоначальные сроки вывода наших войск (4 года) на целых четыре месяца. Да еще согласился на очередные сокращения компенсаций нашей стране. И Россия брала кредиты за рубежом, чтобы оплачивать ими стремительное бегство своих воинских соединений по воле вождей.

Тогда у избирателей Ельцина его положение могло вызвать даже сочувствие: президент не уставал повторять о необходимо­сти сохранения страны и коварных происках ее врагов, но в силу каких-то непреодолимых препятствий был вынужден продолжать линию Горбачева, а во многом идти дальше Михаила Сергеевича. Ему верили. Долго прятал Борис Николаевич от народа свое ис­тинное политическое лицо. А в 2006 году, будучи на пенсии, при­открыл его.

За вклад в досрочный вывод наших войск из стран Балтии и за срыв экономических санкций против Латвии верхушка этой страны еще в 2000 году наградила Ельцина высшим Орденом Трех звезд 1-й степени. Борис Николаевич не особо любил всякие цац- ки, к тому же разгул национал-фашизма в прибалтийской респуб­лике приравнял бы тогда рижский вояж экс-президента к демон­стративному плевку в лицо русскому народу.

Только через шесть лет после награждения Ельцин отпра­вился за трофеем в Ригу. Возможно, посчитал, что все СМИ Рос­сии теперь в надежных руках его верных наследников — никто о сомнительной поездке даже пикнуть не смеет. А может быть, лю­бимая дочь Татьяна зудила отцу, ошибочно полагая, будто выс­ший орден инкрустирован драгоценными камнями — зачем до­бру пропадать!

При вручении награды президент Латвии Вайра Вике-Фрейн- берга сказала, что последнюю декаду XX века огромный великан на глиняных ногах — Советский Союз— уже был готов к собст­венному распаду. Существенным было, кто в тот момент победит в России. На радость всем, у кого СССР стоял поперек горла, побе­дил Ельцин. Низкий поклон ему от латышских националистов!

Польщенный такой похвалой, Борис Николаевич в ответной речи разоткровенничался.

— Все началось с конца 1980-х годов,— уточнил он,— ко­гда все стали понимать, что империй в мире больше не сущест­вует, кроме одной — Советского Союза, и этой империи больше не должно быть... Латвия и другие республики Прибалтики ста­ли четко ставить вопрос о своей независимости. И первый, кто их поддержал на трибуне, был я.

Хоть и хватил лишку Борис Николаевич с последней импери­ей в его понимании (разом похоронил и Китай, США, Индию и др.), но главное все же сказал. А то перед российскими избирателями, как в давыдовской Песне старого гусара, все: «Жомени да Жомени, а об водке ни полслова!» Там он и Советский Союз очень хотел сохранить, и за интересы России болел душой.

Теперь припудриваться перед электоратом не надо, пора было выставлять напоказ шрамы, полученные в боях против сво­ей страны.

Через несколько дней после того заседания правительства мне стали названивать из посольства США в России — посол (ка­жется, это был Роберт Страус) желал со мной встретиться. Я дол­го отнекивался. Затем позвонил сам посол и прислал с курье­ром официальное приглашение. В назначенный день и час посол США с супругой ждал меня с супругой в «Спасо-Хаусе» на обед. Я обмолвился о приглашении Ельцину.

     Что он хочет от вас? — спросил президент без особого ин­тереса.

    А кто его знает?

     Надо общаться, — посоветовал Борис Николаевич. — Это же посол США.

Официальные обеды мне как серпом по одному месту. Я их не переваривал. Эту чопорность не переносил, томился от ско­ванности за столом. Не знаешь, заталкивать в рот телятину или делать дурацкий вид благодарного слушателя. Многолетняя га­зетная работа приучила перехватывать на скорую руку или осно­вательно заправляться в общепитовских точках, безо всяких ус­ловностей. А еще лучше — с коллегами где-нибудь на природе.

В Казахстане мы, «вольные казаки», собственные корреспон­денты центральных газет — «Правды», «Известий», «Труда», «Со­циалистической индустрии», «Комсомолки», «Сельской жизни» и других— изредка выезжали вместе за город, подальше от про- слушек— в лесок, на берег реки, чтобы выработать солидарные позиции по развенчиванию в печати зарвавшейся местной знати. Ставили машины веером, носами к центру полукруга и расстила­ли на капотах газеты. А на газеты выкладывали съестное, прихва­ченное с собой. Отломить с хрустом кусок полтавской колбасы да с краюхой ноздреватого пшеничного хлеба, да под полновесную стопку водки — это же удовольствие! А тут...


в помещении «Спасо-Хауса» все было расположено подчерк­нуто рационально, до скуки, как и в самой Америке, Супруга по­сла увлекла мою жену к модернистским картинам, развешанным в зале, а мы с хозяином подались ближе к столовой. Там был на­крыт стол на четыре персоны.

За обедом посол интересовался, откуда я родом (будто не листал досье!), спросил, где и как мы познакомились с Ельциным. Поговорили о Чечне.

    Осенью 91 -го года вы летали в Вашингтон, — напомнил по­сол, — и выступили перед группой наших конгрессменов. Моим знакомым ваше выступление показалось агрессивным.

      Выступал, — подтвердил я, — Только слово «выступал» не совсем точное. Мы просто обменивались мнениями. И ника­кой агрессии не было. Я говорил, что каждый должен занимать­ся своей страной: Америкой — американцы, Россией — русские. И не лезть друг к другу с подстрекательскими целями, как это де­лал ваш госсекретарь Бейкер. Зачем он летом 91-го собирал тай­но в американском посольстве руководителей республик СССР и проводил с ними инструктаж? Показать, кто хозяин в Москве? Еще я обращал внимание конгрессменов, что американцы недо­оценивали спасительную для себя роль Советского Союза. Будет жить Советский Союз — у США будет меньше проблем с исламом, не будет — Америку ждут смутные времена. Это не агрессия, это предостережение.

     Что вы имеете в виду? — поинтересовался посол.

    С уходом со сцены Советского государства ислам в проти­востоянии с христианской цивилизацией начнет получать мощное подкрепление. Не тотчас, конечно, а со временем, — конкретизи­ровал я свою мысль. И пояснил, что Советский Союз объединил много наций и народностей, очень разных по уровню развития и культуры. Семь десятилетий Советское государство перемеши­вало нации, обогащая отсталые ценностями передовых— через невиданные по колоссальности миграционные процессы и мо- дернизационные прорывы в мусульманских республиках. Это по­зволило большинству из них перепрыгнуть через столетия и очу­титься сразу в XX веке.

Выравниванию наций и подавлению исламской воинствен­ности способствовали строгие запреты на агрессивные поведен­ческие нормативы у тех или иных народов. Не просто было под­нимать пороги, через которые им разрешали переступать досо­ветские традиции. Но даже за короткий по историческим меркам срок, кое-что удалось. Сначала государство под страхом наказа­ния не давало враждовать с иноверцами, потом у нас стало вхо­дить в привычку не враждовать. Образовалась советская общ­ность, ориентированная на христианские ценности.

Во всех мусульманских республиках — Казахстане, Узбеки­стане, Киргизии, Таджикистане, Азербайджане, даже в пустын­ной Туркмении почти утвердились европейские стандарты пове­дения. А не войди эти республики в состав СССР, они давно были бы в лагере исламских государств, склонив баланс сил на Земле в их пользу. Если принять во внимание, что по соседству ждали и ждут удобного момента для образования новых исламских го­сударств 60 миллионов мусульман Китая и 120 миллионов — Ин­дии, то резонно предположить: политическая карта мира сегодня могла быть иной.

     Вы излагаете любопытные, хотя и небесспорные вещи, — сказал посол. — Но какое отношение это имеет к моей стране?

Он мало говорил за обедом, как и полагается матерому ди­пломату, а больше слушал и задавал наводящие вопросы. Чувст­вовалось, что посла не очень трогала эта тема — не для ее обсу­ждения пригласили меня в «Спасо-Хаус». Но хозяин сам ее заце­пил, и хотелось до конца высказать ему свои мысли — какими бы эсктравагантными они ни казались полномочному представите­лю зазнавшейся сверхдержавы.

     Пока никакого, — ответил я, — только — пока. Меньше чем через два поколения дух христианской цивилизации в этих республиках, ставших суверенными государствами, выветрит­ся окончательно. Уже сейчас там власти начинают активно на­саждать ислам — завтра мы увидим его триумфальное шествие. Причем авральные методы отката к прошлым обычаям подни­мут на командные высоты фундаменталистов, догматиков. И ми­ровой экстремизм от ислама получит внушительное подкрепле­ние для экспансии своих порядков. Шииты с суннитами догово­рятся между собой.

Вот тут подходит очередь и Америки, сказал я послу. Аллах обязал правоверных до самого Судного дня вести омусульмани­вание планеты. Распоряжение непререкаемое. США со своей во­енной мощью мешают достижению этой цели, значит надо ому­сульманить сначала сами США. И потом идти дальше. В Соеди­ненных Штатах сейчас около 40 миллионов темнокожих— у них повальная мода переходить в ислам. Через четыре десятилетия их станет значительно больше — они, получая поддержку извне, начнут требовать своей государственности и устанавливать ис­ламские порядки (Кстати, всего через четырнадцать лет после на­шей беседы, впервые в истории США конгрессмен из Миннесоты афроамериканец Кейт Эллисон принес на Капитолийском холме присягу на Коране. Процесс пошел).

     Латиносы с удовольствием помогут исламистам, — заме­тил я послу.— Ваши корпорации выкачали ресурсы из стран Ла­тинской Америки, и миллионы иммигрантов бегут от нищеты в США. К середине XXI века латиносы начнут составлять большин­ство вашего населения и тоже будут стремиться к созданию сво­его государства, объединяясь для развала страны с мусульмана­ми. Приоритеты сиюминутной выгоды олигархов над долгосроч­ными интересами нации толкают ваших политиков с фомками и к нам в Россию. Разве не так?

     Не так, — сказал после некоторой паузы посол. Его, воз­можно, обескуражила прямолинейность моих суждений.— Не так, — повторил он. — Моя страна желает вам добра. Вы же сами выступаете за открытое общество, и мы вас в этом поддерживаем. Мы хотим партнерских отношений. Россия должна только привет­ствовать, если мои соотечественники пойдут к вам со своими ка­питалами. Чем это плохо?

    Милости просим к нам с инвестициями, — придал я своему голосу примирительный тон. — Только американцы хотят скупать по дешевке природные ресурсы и наши самые конкурентноспо- собные и высокотехнологичные предприятия. А тратиться на что- то другое не желают. Вот я приеду сейчас в США и скажу: «Продай­те мне концерн «Боинг». Даже не по бросовой цене, а за полную стоимость. Или позвольте разрабатывать нефтяные месторожде­ния в Техасе. Тут же возникнут чиновники Комитета по иностран­ным инвестициям, созданного для защиты стратегических инте­ресов США, и скажут: «Парень, даже близко не подходи к таким объектам. У нас не хватает обувных фабрик и мощностей по об­работке разных деревяшек — туда и вкладывай деньги». И это хо­зяйский подход. Но когда мы говорим то же самое американским инвесторам, нас начинают пугать разными санкциями. Так пони­мается партнерство вашей страной?

      Проблемы в отношениях между государствами— дело привычное. Не надо искать во всем злой умысел, — наставитель­но сказал посол. — В этом смысле ваш президент господин Ель­цин очень зрелый политик. Он не растрачивает добрые отноше­ния между нашими государствами на спонтанные конфликты по мелочам. Хотя люди из его команды постоянно толкают прези­дента на это.

я ответил, что Ельцина вообще не столкнешь, пока не пони­мая, куда поворачивал беседу посол.

     Ваш МИД обеспечивает нас информацией о ходе выполне­ния совместных договоренностей, — сказал он. — И нам извест­но, что с выводом российских войск у вас нет проблем. Нет экс­цессов, нет недовольства в частях. И при этой нормальной ситуа­ции замораживание соглашения о выводе войск воспринималось бы нашей администрацией как недружественный шаг российско­го правительства. Мне известна ваша личная позиция и хочу по- дружески заметить, что она не служит сближению наших стран.

Вот в чем дело: посол пригласил меня с супругой, чтобы за бокалом сухого вина провести небольшой сеанс воспитательной работы. Причем так откровенно. Интересно, многих он таскал сюда с этой целью? Стало понятно, что после того заседания пра­вительства, кто-то из членов наШего кабинета доложил обо всем послу, а тот решил прощупать меня и на правах полномочного представителя Главных Хозяев предостеречь от неверных шагов. А я-то перед ним распинался...

     Видите ли какое дело, — постарался я говорить как мож­но спокойнее, — Соединенные Штаты привыкли строить отноше­ния по принципу улицы с односторонним движением. Наша стра­на должна перед вами разоружиться почти догола, отказываться от высоких технологий, везде действовать в ущерб своим нацио­нальным интересам, а США при этом сосредотачивают силы во­круг российских границ, спокойно позволяют себе не выполнять принятые обязательства, да и вообще, ни в грош не ставить парт- нера« Я не люблю, когда мою страну принимают за дурочку. Вас приучил к этому ставропольский комбайнер. Но так же продол­жаться не может.

     Какой комбайнер?— уставился на меня удивленно посол.

    Михаил Сергеевич Горбачев. Он же работал комбайнером, часто ностальгически вспоминает об этом, по-моему, сожалея, что бросил любимое занятие и взялся не за свое дело — политику.

     У нас о президентах, в том числе бывших, принято отзы­ваться уважительно, — заступился посол за Михаила Сергеевича.

     В России другие традиции. Горбачев как человек добрый мог положить им конец, но все испортила его слепая, ни чем не обоснованная вера в порядочность Америки.

На прощание мы перебросились с посольской четой не­сколькими фразами, поблагодарили друг друга за совместный обед и разошлись. Навсегда.

Мне, как и другим российским чиновникам, довольно часто приходилось вести откровенные беседы с послами разных стран в Москве. Обычно они допытывались о перспективах развития у нас демократии или взаимоотношениях между ветвями власти. Кто-то, чувствовалось, пытался лоббировать интересы фирм сво­их соотечественников. Никто из них не лез с поучениями. Это по­зволяли себе только дипломаты США. Да еще — что особенно умиляло — представители Северной Кореи. Как будто у них была одна школа.

Месяца через два после обеда с посольской четой я зашел к Ельцину с проектом очередного указа. Он накидал замечания, по­том с подчеркнутой строгостью долго смотрел на меня.

     Что вы там наговорили американскому послу? — недо­вольно спросил президент.

Я даже растерялся от неожиданного вопроса, с трудом стал вспоминать беседу в «Спасо-Хаусе».

     Президент Буш назвал вас ненавистником сближения на­ших стран и по-дружески посоветовал убрать куда-нибудь из моей команды, — продолжал Борис Николаевич холодным то­ном. — Вот до чего дошло. Вас почему-то считают моим другом, а вы своими заявлениями бросаете на меня тень. Черт знает что!

На слове «почему-то» Ельцин сделал особое ударение, как бы намекая на мое самозванство. Пресса действительно припи­сывала нам тесную дружбу с Борисом Николаевичем, хотя я все­гда отмечал: наши отношения с ним — это отношения начальни­ка с подчиненным. Что соответствовало действительности. Я ни­когда не парился с Ельциным в бане, не выпивал с ним на пару, а только в компаниях — по случаю каких-то событий. Даже в гостях он у меня не бывал. Поддерживал его с первых же дней знаком­ства, в словесных драках защищал от нападок, иногда подставляя себя, это — да! Но так предусмотрено всеми артельными прави­лами у сибиряков.

Я сказал президенту, что в своей работе и своем поведении не собираюсь оглядываться на оценки американской администра­ции. У меня есть свое руководство, которое считаю самостоятель­ным и обладающим правом решать кадровые вопросы по своей воле. Не угоден ему — уйду без скрипа. Ельцин махнул рукой про­тестующее, поворчал и велел все же не зарываться с Америкой.

И я сразу же вспомнил разговор с министром иностранных дел России Андреем Козыревым.

Задолго до этого Андрей пригласил меня в гостевую усадьбу своего ведомства на Пахре, бывшую дачу Всесоюзного старосты Михаила Калинина — там сауна, бильярд, по огороженной чаще бродили олени. Вдвоем мы прогуливались по длинным аллеям, и Козырев поделился большим секретом: Ельцин договорился с президентом Соединенных Штатов о прикрытии некоторых чле­нов своей команды, выдвинутых на передние рубежи.

Ситуация в России могла качнуться в любую сторону — впол­не возможен был прорыв к власти крутых националистов. В таком случае, как видимо, подозревали президенты, творцов реформ по рецептам западных наставителен ожидала бы суровая расправа.

Чтобы реформаторы могли орудовать смелее, не опасаясь последствий, решено было обеспечить их с семьями потенци­альным гражданством США. Все должно было делаться в глубо­кой тайне, но как только возникала угроза свободе этих людей, на свет появились бы американские паспорта. И США всеми силами начали бы защищать своих граждан, добиваясь от властей России отправки реформаторов за oj<eaH на постоянное место жительст­ва. А в умен1/1и поднимать бомбардировщики для достижения сво­их целей американцам не откажешь.

Андрей любитель розыгрышей, здесь же, как я понял, шутить не думал. Он сам был не в восторге от этой идеи, но должен вы­полнять поручение. «Наверху» был согласован предварительный список из восьми человек, туда вроде бы включили и меня. Кто остальные, спрашивать не стоило: Козырев не имел права разгла­шать их имена.

Дело, в общем-то, добровольное: соглашаюсь — оставляют в списке, отказываюсь — вычеркивают. Для ответа на гамлетовский вопрос «быть или не быть?» меня и вытянули на природу, где не было посторонних ушей.

В такой громадной и многонациональной стране, как Россия, реформы трудно проводить без ошибок. Провозгласить переход от командной системы к рыночной пустячное дело. Главное на­чинается потом: как и когда запускать механизмы саморегулиро­вания, где проводить черту государственного вмешательства в экономику, какую устанавливать очередность при создании ры­ночных институтов и Будешь делать что-то не так, начнешь вы­мащивать ад своими благими намерениями, возвышать и обога­щать одних за счет унижения и обнищания других.

Даже мы в нашем ведомстве, далеком от глобальных эконо­мических переделок, при подготовке законопроектов или прави­тельственных распоряжений, всегда мучались над проблемой «зо­лотой середины». Дать печатной и электронной прессе безбреж­ную волю— получишь информационный террор, ограничить лишними рамками — расстанешься со свободой слова. Ошиба­лись. И в том, что одновременно с невиданным доселе расшире­нием прав журналистов не закладывали нормы ответственности за. диффамацию, чем, пусть даже косвенно, способствовали на­растанию грязного потока «заказухи» — это подорвало доверие общественности к СМИ. И в том, что на первых порах легко по­падались на удочки дельцов от демократии, обещавших открыть и раскрутить «нужные» издания: скребли им деньги по сусекам, а деляги бежали с ними проворачивать операции «купи — про­дай». Хотя в этих средствах по-настоящему нуждались порядоч­ные журналисты — не охотники обивать пороги. По ходу дела мы, естественно, корректировали свою политику.

Ошибались многие. И когда люди видели, что из-за ошиб­ки чиновника не выглядывала преднамеренность, а сконфужен­но смотрели неопытность или спешка в стремлении исправлять положение к лучшему, то ворчали, конечно, но в целом относи­лись благожелательно. «Промашки случаются даже у быка на ко­рове Машке».

Но тут совсем иное дело. Целенаправленно работать против своей страны, по-воровски запасая пути отхода — это же смерт­ный грех, не заслуживающий снисхождения у любого народа. Со­всем выпрягся из пристойности Борис Николаевич! Я сказал Анд­рею, что однозначно не хотел быть в таком списке: ничего погано­го вершить не собирался, бился за свободу слова в СССР и России, наживая врагов — так не мне, а всему обществу крайне необходи­ма эта свобода. Опасался не гнева людей, опасаться надо усиле­ния во власти чиновничьего жулья, кому независимые СМИ, буд­то кость в горле.

Ради того, чтобы иметь возможность защищать свободу сло­ва, я унижался до нахождения в одной команде с некоторыми из них. Не хватало еще оказаться с ними в одном списке наемников.

Козырев, чувствовалось, не ожидал другого ответа. Догово­рились с ним эту тему закрыть. Мы не обременили друг друга по­гружением в липкую тайну и пошли гонять бильярдные шары как вольные люди.

(Предполагаю, что среди первых в этом списке был и остал­ся, например, тот же Анатолий Чубайс. При мне он пришел в пра­вительство трусоватым и скрытным парнем, и на моих глазах с ним скоротечно происходила метаморфоза. Сначала Чубайс — вы не поверите! — даже краснел, когда его ловили на лжи, но час от часу наглел, пер напролом, словно его прикрыли защитной броней, и все больше походил на марсианина из романа Герберта Уэллса «Война миров» — существо бездуховное, меркантильное, наловчившееся размножаться почкованием.

За последующие годы от оплодотворенного вседозволенно­стью Анатолия Борисовича отпочковались тысячи чубайсиков. Они, подобно личинкам саранчи, расползались в разные стороны и окрылились в кабинетах Кремля, правительства, банковского сектора, многочисленных комитетов имущественных отношений, предприятий электро и атомной энергетики, структур нанотех- нологий. И всюду за.Чубайсом с чубайсиками остается ландшафт, напоминающий искореженный машинный зал Саяно-Шушенской ГЭС после аварии. Для каждого очередного российского вождя постельцинской эпохи Анатолий Борисович, как Петр Авен и еще два-три деятеля, видимо, является человеком-признаком, челове­ком-сигналом, прибором опознавания. Если Чубайс по-прежне­му свой в Кремле, значит, и с ответчика президента летит в центр Всемирной Олигархии: «Я свой — я свой»).

После устроенной мне выволочки Ельцин как бы провел ме­жду нами черту. Он перестал пускаться со мной в откровенные разговоры, при встречах, особенно на людях, держался подчерк­нуто холодно. И начал цепляться по поводам и без поводов.

Я несколько раз заявил, что представляю в правительстве журналистский цех. Борис Николаевич однажды прилюдно меня оборвал:

— Это совершенно неправильная позиция. Вы должны отстаи­вать интересы правительства среди журналистов, а не наоборот.

У правительства какие-то свои интересы — особые, отдель­ные от народа? Я не выдержал и вступил в препирательство. Ска­зал, что у нас с Ельциным концептуальное несовпадение взгля­дов на место правительства в обществе. Демократическое прави­тельство в моем понимании — это сборная команда делегатов от всех слоев населения: кто-то отстаивает интересы крестьян, кто- то— промышленных коллективов, кто-то— бизнесменов, кто- то — творческой интеллигенции, кто-то — молодежи и т.д. Коман­да согласовывает интересы между собой, увязывает в единую по­литику. Тогда это кабинет министров для народа.

А Ельцин во главу угла ставит интересы правительства, то есть обособленной группки чиновников, и вменяет мне в обязан­ность отстаивать их перед страной. Это уже не кабинет минист­ров для народа, это уже попахивает хунтой.

В другой раз Борис Николаевич стал при всех выговаривать мне с издевкой, что я набрал в свое ведомство кучу работников ЦК КПСС. Это был совершенно необоснованный выпад: Ельцин переворачивал факты с ног на голову.

До конца 91-го все значительные полиграфические комплек­сы страны и заводы по выпуску типографского оборудования принадлежали управлению делами ЦК КПСС Профессионалы — полиграфисты были прописаны там. После национализации пар­тийного имущества всю печатную базу пришлось брать на баланс нашего министерства.

А как ее брать без кадров? Без хорошей команды специали­стов не организуешь работы полиграфической индустрии в новых огромных масштабах. Пришлось расширить техническую служ­бу министерства и принять туда несколько толковых инженеров из бывшего партийного ведомства. С Ельциным я этот вопрос об­говаривал, причем он сам тогда сказал, что полиграфисты еще меньше причастны к деятельности ЦК, чем повара и парикмахе­ры, обслуживающие номенклатуру. И вот теперь решил почему- то ужалить, намекая на создание мною «пятой колонны» ЦК КПСС. Да еще с победоносным видом оглядел присутствовавших.

Я опять не выдержал и ляпнул, что «пятая колонна» форми­руется не у меня. И что у президента двойной подход к бывшим партийным функционерам: на публике он костерит их, а сам, как никто другой, им покровительствует. Первый помощник Ельци­на — бывший инструктор идеологического отдела ЦК КПСС Вик­тор Илюшин, вдвоем они позвали в правительство бывшего чле­на ЦК КПСС Виктора Черномырдина, тот позвал бывшего члена ЦК КПСС, заведующего отделом партстроительства и кадровой работы ЦК Владимира Бабичева, тот позвал других товарищей.

Получается, как в сказке про репку: мышка за кошку, кош­ка за Жучку, Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, тя­нут— потянут— вот и вытянут власть обратно из рук народа. Не для краснознаменной партии, а для себя, перекрашенных в дру­гие цвета. Должна же быть какая-то последовательность в дейст­виях Бориса Николаевича.

Он прикусил нижнюю губу и замолчал. Президент в таких случаях всегда прикусывал губу и умолкал, видимо, гася в себе ярость.

Я понимал, что негоже дерзить президенту. И не потому, что это будет себе дороже — просто есть устоявшиеся правила взаи­моотношений между вождями и членами их команд. Особенно в чинопочитающей России, где даже ограбление государства счита­ется менее тяжким преступлением, чем любая попытка перечить начальству. И где вступившего в спор с вельможей сопровождает •кипение подхалимов: «Зарвался, гад!» Но постоянные ужимки Бо­риса Николаевича, его все более заметное лицемерие накаплива­ли во мне раздражение. И временами оно выплескивалось поми­мо моей воли.

Несдержанность в ситуациях когда руководители клевали меня несправедливо, желание ответить уколом на укол частенько выходили мне боком. Но что поделать, воспитывался я в послево­енной безотцовской среде, где у сибирской обездоленной пацан­вы считался главным девиз: «Хоть уср.. .ться, а не сдаться!», то, что вливали в тебя ранние годы, трудно вычерпать за всю жизнь.

Потерю расположения ко мне президента чутко уловила гай­даровская команда в правительстве. А от ее воли зависело фи­нансирование министерских проектов. Раньше она не решалась вставлять палки в колеса, но тут начала отыгрываться.

Уже шел, к примеру, монтаж многокрасочных печатных ма­шин фирмы «Вифаг» для производства школьных учебников, ос­тавался завершающий этап. Й вдруг финансирование прекрати­лось, хотя деньги требовались совсем небольшие. Никто не хотел что-либо объяснять. Я не стал обращаться к Ельцину, а пошел в Верховный Совет России: страну вынуждали опять заказывать из­готовление своих школьных учебников за рубежом — на это надо выкладывать десятки миллионов бюджетных долларов. Окрик Верховного Совета подействовал, мы успели завершить монтаж.

В 92-м, после либерализации цен, ушлые хозяйчики броси­лись всеми способами разорять отечественного потребителя. Особенно старались руководители целлюлозно-бумажных комби­натов. Они сговорились между собой и начали создавать искус­ственный дефицит своей продукции, останавливая бумагодела­тельные машины и резко сокращая производство. Если еще в 89м выпуск бумаги и картона в России составил 10,5 миллиона тонн, то в 92м сократился до 5,7 миллиона. А отправка продукций на экспорт наоборот значительно увеличилась — за рубежом наши дельцы соревновались в демпинге.

России доставались крохи, а число независимых изданий стремительно росло. Цены на бумагу взвились до небес. Получа­лось так, что законом о средствах массовой информации власть способствовала развитию вольной прессы, но своей экономиче­ской политикой давила ее.

Мининформпечати подготовило проект постановления пра­вительства о регулировании цен на бумажную продукцию. Зало­жили в него не административные меры, а экономические: сти­мулирование роста объемов производства, снижение экспортных пошлин для тех, кто обеспечил необходимой товарной массой внутренний рынок и повышение— для рвачей. Использовали пряник и кнут. Предлагаемые меры побуждали целлюлозно — бу- /иажные комбинаты к задействованию всех мощностей и их нара­щиванию.

На заседании правительства атаку на наш проект постанов­ления возглавил министр внешэкономсвязей Петр Авен. «Это ан­тирыночный документ, — шумел он по своему обыкновению. — предлагаю его похерить». Его коллеги по гайдаровскому призыву навалились на меня с той же претензией: нельзя государству вме­шиваться в дела предпринимателей.

Предварительно я заручился поддержкой авторитетных эко­номистов — рыночников, членов Верховного Совета России, и уп­росил их поприсутствовать на заседании правительства. Они при­шли, опрокинули аргументы необольшевичков и приняли мою сторону. «Розовые мальчики» побаивались влиятельных депута­тов: осерчают и могут поднять вопрос об отставке реформаторов. С большим скрипом, но все же правительство одобрило наш про­ект. Постановление приняли. Я чувствовал себя именинником. Но, как говорится, рано пташечка запела.

Клерки из правительственного аппарата постарались замо­тать это постановление, превратить в документ — невидимку (не по собственной же инициативе!).

Да, оно вроде было, но в то же время его для исполнения не существовало — ни для министерства экономики, ни для та­моженной службы, ни для других структур. Его, как и предлагал Авен, действительно похерили. Так в бюрократическом болоте то­пили неугодные кому-то решения.

Зато вскоре гайдаровская команд протащила свое, «рыноч­ное» правительственное постановление № 495 об экономической защите периодической печати и книгоиздания. Под претенциоз­ным названием шла сплошная беллетристика, не сразу бросался в глаза ключевой пункт: министерству Авена (для маскировки к нему пристегнули два побочных ведомства) поручалось привлечь коммерческие кредиты «под гарантию Правительства Российской Федерации на сумму до 150 млн. американских долларов для за­купки печатных сортов бумаги и картона».

Уж это-то постановление за подписью Гайдара не пошло, а прямо-таки поскакало вприпрыжку по всем инстанциям. Плевать на стимулирование роста производства, вот он истинный сти- '^Ул — живые деньги. Они, как бодрящий поток, с откатами и пе­рекатами.

Наши либералы получили свое название отнюдь не из-за при­верженности к свободе выбора, как это принято в иных странах.

Они так кличут друг друга за свое поклонение Либеру — древ­нему богу распущенности и опьянения. В праздники Либералии в старые-престарые времена обожатели этого бога распоясыва­лись до крайности, устраивая шабаши. И очень любили прино­сить в жертву козлов. В обстановке разнузданности свершались пьяные зачатия.

Праздник Либералии для наших современных грехопоклон- ников— это долгоиграющие реформы по рецептам Бнай Брита. Гуляния почти два десятилетия сопровождаются массовым при­ношением в жертву козлов. А козлами или быдлом либералы- аморалы считают беззащитное российское население.

Плоды угарно-пьяного зачатия в постсоветской экономи­ке видны теперь на каждом шагу. Сказывается это и на состоя­нии целлюлозно-бумажной отрасли, которая производит сегодня продукции в два раза меньшее, чем в 89-м году. Россия обладает четвертью лесных ресурсов планеты— 82 миллиардами кубо­метров. США имеют всего 23 миллиарда. Мы экспортируем за год целлюлозно-бумажной продукции на полтора миллиарда долла­ров (в основном дешевую целлюлозу), а США— на 16 миллиар­дов. Швеция, где леса в 30 раз меньше, чем у нас, ежегодно зара­батывает на экспорте целлюлозно-бумажной продукции около 11 миллиардов долларов. Даже безземельная Япония оставила нашу страну далеко-далеко позади.

Смешно сказать, но бумаги и картона Россия покупает за ру­бежом больше, чем экспортирует, ежегодно затрачивая на это около 2 миллиардов долларов.

Весь мир укрупняет предприятия лесопромышленного ком­плекса, чтобы поднять уровень переработки древесины, а наша страна и здесь не сворачивает с курса Бнай Брита на дробление экономики. Опасны для власти олигархов большие рабочие кол­лективы, которые всегда могут дать ей по сопатке. Частные ком­пашки добивают оборудование, смонтированное еще в догорба­чевские времена, и гонят за границу кругляк. Зато с карликов рос­сийским чиновникам проще дань собирать.


Это отрасль близка нам, кто делает газеты, журналы и кни­ги. Потому и остановился на ней подробнее. С помощью Ельцина гайдаровская команда все плотнее брала правительство под кон­троль. Стычки с ней участились — не буду занимать ими время читателей. Скажу только, что стало тошно ходить на заседания ка­бинета министров, и в Кремль обращаться с отстаиванием каких- либо идей с каждым разом становилось все бесполезнее. Пре­зидент завел машину бнайбритских реформ и, сидя где-нибудь в стороне с удочкой иди ружьишком, только прислушивался к шуму мотора: нет ли перебоев?

Впрочем, создание правового и даже экономического фунда­мента вольных средств массовой информации тогда больше за­висело от Верховного Совета, чем от правительства и даже Крем­ля. Так распоряжалась властью старая конституция. Мининформ- печати это учитывало. Сначала у меня были славные отношения с большинством членов парламента и самим Хасбулатовым.

Портились они помимо моей воли — на меня падали и тень соратничества с Ельциным, которого все больше ненавидели де­путаты, и беспочвенные подозрения в причастности к выработ­ке экономической политики Кремля. (Не мог же я кричать вместе с ампиловцами: «Банду Ельцина под суд!», находясь в этой «бан­де», хотя бы для выполнения задач, поставленных журналистской профессией). Больше всего ссорили нас со спикером и его коман­дой телевизионщики да газетчики, порой сами того не желая.

Я прервал разговор о Хасбулатове, чтобы сделать крайне важные отступления. И увлекся. А между тем позиция Руслана Имрановича со товарищи сыграла большую роль в определении места средств массовой информации в зарождающемся государ­стве Россия. Вспомнить об этом для завершения разговора о нер­возной поре, мне кажется, будет полезно.

13

В декабре 91-го наше министерство представило на утвер­ждение Верховного Совета свой проект закона о средствах мас­совой информации. Возглавлял группу разработчиков проекта мой заместитель, юрист Михаил Федотов. Подготовленный доку­мент, на первый взгляд, мало чем отличался от Закона СССР о пе­чати. Но дьявол всегда таится в деталях. Парламент Советского Союза, где верховодили партократы, вымарал из того закона мно­гие детали — статьи, предоставляющие широкие права журнали­стам. Мы вернули дьявола на место— проект получился более радикальный, учитывал новую политическую ситуацию.

Представлять изделие Мининформпечати в Верховном Сове­те было поручено Михаилу Федотову как квалифицированному юристу, способному укачать правоведческой демагогией супро­тивников-верхоглядов. Он храбро сражался, но в шуме и гаме не сумел торпедировать ряд вредных поправок.

Генеральный прокурор России Степанков, например, про­давил в закон норму, позволявшую его и остальным репрессивным службам требовать от журналистов безо всякого суда рас­крывать конфиденциальные данные об источниках информации. («Кто слил вам сведения? Подайте нам этого сукина сына на рас­терзание — иначе начнем проводить в редакции обыски»). Дру­гая поправка устанавливала запрет на использование журнали­стами скрытой аудио- и видеозаписи, кино- и фотосъемки. Нельзя было, не нарушая закон со всеми вытекающими последствиями, снимать и показывать митинги, бесчинства ОМОНа. А пожелаешь зафиксировать на камеру взяточника в момент получения денег, сначала испроси у него дозволения.

Были еще поправки. Закон приняли со всеми этими запрети- ловками.

У председателя комитета по средствам массовой информа­ции, члена Президиума Верховного Совета России Вячеслава Бра- гина мы собрались обсудить провальную ситуацию. Брагин успел побывать замредактора районной газеты, долго служил первым секретарем Бежецкого горкома и Центрального райкома КПСС го­рода Калинина. По биографии вроде партократ, а на деле оказал­ся человеком самых твердых демократических убеждений. Вме­сте со своим комитетом он активно боролся за министерскую ре­дакцию закона.

— Пойдем к Руслану Имрановичу, — сказал мне Брагин. — Посоветуемся, как исправлять положение. Он, мне кажется, поли­тик с прогрессивными взглядами.

Хасбулатов поворчал на нас за то, что мы обленились и не поработали предварительно со всеми парламентскими фракция­ми — теперь вешаем проблему на него. А ему и без нас есть чем заняться. Но посоветовал: надо погнать в прессе волну недоволь­ства, а я должен уговорить Ельцина отказаться подписывать за­кон о СМИ с «вредными» поправками, утвержденными Верхов­ным Советом. Тогда закон придется вернуть на переутверждение. Здесь его постараются принять заново без поправок. Тогда фор­малистикой власть еще не болела.

Погнать волну особого труда не составило. И с Ельциным у меня получился удачный разговор. Правда Борис Николаевич по­сомневался: вето он наложит, а депутаты возьмут да и преодоле­ют его. Президент не желал ссориться с Верховным Советом из-за каких-то, как ему казалось, пустячных поправок. Я сказал ему, что в парламенте найдут возможность безо всяких дискуссий прого­лосовать за первоначальный вариант закона. Он согласился.

И действительно в последний день предновогодней сессии, 27 декабря вопрос об отмене «вредных» поправок вынесли на го­лосование. Шел уже десятый час вечера — все одной ногой были в аэропортах, предвкушая встречи с родными. Никто не рискнул вы­лезти с предложением начать обсуждение — его бы ошикали, за­сыпали язвительными словами. Депутаты за пару минут отменили свои же поправки. Закон пошел к президенту, тот его подписал.

Все-таки славные времена были для журналистов. Два центра власти с России — Кремль и Белый дом, и каждый хотел располо­жить к себе пишущую братию. Понимали, что идиллические отно­шения между этими центрами скоротечны, все старались расши­рить для себя базу поддержки. А без симпатий прессы добиться этого сложно. Грех было не использовать эту ситуацию.

С комитетом Вячеслава Брагина Мининформпечати тогда действовало рука об руку. Мы не раз обсуждали, как в нашей со­вместной политике сообразовываться с обстоятельствами. И как обеспечить самостоятельные позиции средствам массовой ин­формации в новом российском государстве.

< . . . >

Немытая «демократическая» толпа, ворвавшаяся во власть, принялась все старое выкорчевывать, рушить, а вот прикладную роль СМИ очень желала оставить. Из подручных КПСС журнали­сты должны были тут же превратиться в подручных новоявлен­ных вельмож.

(Почти каждое заседание кабинета министров начиналось визгом каких-нибудь членов правительства из гайдаровского призыва о «распоясавшейся прессе». Они, видите ли, Бога за бо­роду взяли, а шавки от СМИ бесстыдно их критикуют. И почему я, министр печати, не ставлю этих шавок на место? Трудно было втолковывать вчерашним завлабам прописные истины демокра­тии. Для себя люди хотели воли без берегов, а всем остальным надлежало жить по установкам этих необольшевиков. Только из-за наличия второго центра власти в России ненависть «реформа­торов» к свободе слова не простиралась дальше раздраженных словесных выплесков).

Пусть это прозвучит громко, но мы имели исторический шанс застолбить за средствами массовой информации надлежащее ме­сто в обществе. Старая чиновничья армия была рассеяна, меняла трясущимися руками свои политические маски, а новая — еще не успела разбухнуть, сплотиться во всепожирающий левиафан, оза­боченная внутренней борьбой за лидерство в первоначальном накоплении капитала.

Между ними для свободного слова образовался неприкры­тый проход к выгодным прочным позициям, в прессе мы запус­тили тогда термин «четвертая власть» и как для самостоятельной ветви принялись закладывать под нее фундамент, наравне с пред­ставительной, исполнительной и судебной властями. Ведь демо­кратия может держаться только на этих четырех равноудаленных опорах: сместишь одну да другую — сооружение накренится и сползет во тьму беззакония.

За ельцинской концепцией строительства капитализма в Росси уже тогда просматривались некоторые контуры будущей стра­ны. Небольшая прослойка людей, озолоченная украденным доб­ром, станет опорой власти. Между этой смычкой и остальным на­селением будет все время подниматься градус враждебности. Чтобы обезопасить себя и сохранять конструкцию такого госу­дарства, власти придется наращивать репрессивный аппарат по­стоянно и не гнушаться в борьбе со своим народом жестокими методами оккупантов.

Возможно, сам Ельцин глубоко не задумывался об этом. Ско­рее всего, так и было. Тогда ему казалось, что доверием народа он обеспечен навечно.

Но его подсказчики логику развития знали и смотрели на не­сколько десятилетий вперед. Насильственное изничтожение на­шей индустрии, ее дробление ставили целью не только выдворе­ние России с мировых рынков как сильного конкурента. Попутно сокращалась база для создания и подпитки мощных оппозицион­ных движений. Сколько бы ни тужились разные группы недоволь­ных, желающие России добра, а без этой базы трудно слепить по­литические партии, которые говорили бы с режимом на равных. Или несли бы ему угрозу.

(Бнай Брит это хорошо понимает. Его структура — Европей­ский Союз «ЕС» вытравливает в Старом Свете всю почву, где мо­гут вызреть опасные для Всепланетной Олигархии гроздья гнева. В Польше, например, рассадником революционной заразы, дав­шем миру движение «Солидарность», считались судостроитель­ные верфи Гданьска, Гдыни и Шецина. ЕС долго выкручивал руки властям этой страны и таки выкрутил, пригрозив финансовыми блокадами: верфи в Гдыне и Шецине закрыли, а в Гданьске оста­вили только один стапель. Многие тысячи докеров были выбро­шены на улицу и рассованы по ларькам — торговать пивом и си­гаретами.)

и для средств массовой информации в таком обществе уго­тована судьба не сторожевых псов демократии, а пособников ре­жима с его олигархическими подпорками. Без финансовой неза­висимости не может быть независимости и политической.

Мы это осознавали. Закон о СМИ, как бы он не грел наши души, был только первым шагом вперед. Нужен второй, более сложный шаг— к материальной самостоятельности журналист­ского цеха. Надеяться на спонсорство таких патриотов-капитали­стов, каким был незабвенный Савва Тимофеевич Морозов? Но от­куда им будет взяться при ельцинской концепции общественно­го устройства.

Идея моя отдавала немного маниловщиной, но я засел за подготовку законопроекта о Национальном Фонде развития средств массовой информации. С четырьмя представителями в Наблюдательном совете от разных ветвей власти и большинст­вом в руководстве посланцев от Союза журналистов России Фонд действовал бы в автономном режиме самоуправления. Государст­во, по проекту, передавало ему в собственность газетно-журналь- ные комплексы, некоторые бумажные комбинаты, заводы по про­изводству полиграфической и аудиовизуальной техники. А еще Фонд получал право распоряжаться теле- и радио частотами: да­вать журналистам лицензии на их аренду (именная аренда исклю­чала бы нынешние спекуляции частотами). Фонд мог иметь сеть своих коммерческих банков — снабжать редакции дешевым кре­дитом и вкладывать деньги в развитие материальной базы СМИ. Лишал его законопроект только одного права — вмешиваться в редакционную политику СМИ.

Я не садился бы за этот закон, если бы в Кремле и Белом доме не провел предварительную разведку. В приватных беседах клю­чевые фигуры парламента обещали содействие в создании Фон­да. Тем более, что Фонд — не частная лавочка, а будет под контро­лем общественности и что в составе его руководства предусмот­рено место для члена Верховного Совета. Большинство депутатов тогда искренне желало независимости СМИ. Возникал только во­прос: а как на это посмотрит президент?

С Ельциным в ту пору мы ходили еще, что называется, в об­нимку. Завел с ним разговор о создании Фонда. Сказал, что это не только моя идея, а инициатива журналистских коллективов России. И что они, как и прежде, рассчитывали на помощь своего президента. Упоминания о вере пишущей братии в доброту Ель­цина всегда нравились Борису Николаевичу. Как этим не восполь­зоваться! Для укрепления личной власти ему еще нужны были симпатии прессы.

в детали проекта он не вдавался, но суть уловил сразу.

     Четвертая власть? — раздумчиво произнес президент. — Вы хотите создать государство в государстве. А кому оно будет подчиняться?

     Закону, — ответил я. — Только закону. Как и другие вет­ви власти. А чтобы журналисты не злоупотребляли свободой, им тоже необходима система сдержек. Вот за этим-то у депутатов дело не станет.

     Особенно у коммунистов, — вскочил на своего любимого конька президент. И разрешил: — Ладно, работайте над законом, но не спешите— тут надо много согласовывать. А журналистам скажите, что я их поддерживаю.

И я работал, согласовывал с другими министрами перечень объектов для передачи в собственность Фонда, Чтобы ублажить депутатов — недругов журналистского цеха, в стахановском тем­пе передал в парламент для обсуждения законопроект о недо­пустимости вмешательства СМИ в частную жизнь граждан России. Но руки до него у Верховного Совета так и не дошли.

А Руслан Хасбулатов, на которого мы с Брагиным лелеяли большие надежды, вдруг начал бронзоветь от свалившейся на него власти. Появилась манера обрывать на сессиях выступления депутатов, отпускать по поводу и без повода ядовитые реплики. Даже походка у него изменилась: из энергичной — в вальяжную поступь Хозяина.

Я давно заметил, что многие мужики небольшого росточка, взлетев на высокий пост, начинают комплексовать и пытаются как бы исправлять в себе недоделки природы. Одни, чтобы выше ка­заться, постоянно вытягивают шею, другие приподнимают плечи, а третьи, вручая ордена, привстают на цыпочки.

Хасбулатову недодало роста голодное послевоенное детст­во. Сначала он не обращал на это внимания, но постепенно вжил­ся в роль вице-вождя России и стал ходить на заседания в туфлях на высоких каблуках.

Журналисты это сразу приметили,

И когда Руслан Имранович начал все чаще одергивать окри­ком своих оппонентов, пускаться в хлестаковщину, — камеры в телерепортажах на федеральных каналах стали скользить с само­довольного лица спикера на его обувь. Как бы подчеркивая этим несоответствие высоких каблуков приземленности мыслей.

Хасбулатов приходил в ярость. Кавказский темперамент не позволял ему спокойно воспринимать даже путную, без ерниче- ства критику парламента. Руслану Имрановичу чудилось, будто неблагодарное журналистское сообщество объявило войну Вер­ховному Совету и лично его председателю.

Я чувствовал, что Мининформпечати теряет союзника своим законопроектам. Но если прессе сказали бы даже «Стоп!», никто бы не среагировал на эту команду.

СМИ тогда не раболепствовали перед властью, не церемо­нились с ней. На вранье ловили и Президента России, министров и депутатов. Отслеживали, как расходовали деньги налогопла­тельщиков. И полоскали имена расхитителей. В общем, называли вещи своими именами. Многие чиновники скрипели зубами, но замахиваться на журналистское сообщество, как на осиный рой, боялись.

Нынешняя публика — вещающая и пишущая — как-то быст­ро встроилась в фальшивый хор бездарей-«единоросов» со свои­ми подпевками о маразме начала 90-х. Не надо! Маразм вполз в Россию потом и продолжает крепчать по сей день. В том числе, с помощью крепостных средств массовой информации. Будто на большинство сегодняшних журналистов посмотрел глазами сво­бодного волка на его сородичей Владимир Солоухин:

Вы серыми были. Вы смелыми были вначале. Но вас прикормили, И вы в сторожей измельчали. И льстить и служить Вы за хлебную корочку рады. Но цепь и ошейник Достойная ваша награда...

Вижу, как журналисты кремлевского пула (и не только они!) испытывают что-то вроде оргазма от прикосновения к своему плечу липких рук титулованных чиновников. Зрелище такое, буд­то таракан ползет по твоей тарелке с борщом.

Журналистов раззадоривала вспыльчивость Хасбулатова — его шпыняли со всех сторон, теряя иногда чувство меры. Отно­шение между ним и пишущей братией накалялись. Руслан Имра- нович тормошил меня и требовал повлиять на журналистов. Еще были надежды хотя бы притушить накал противостояния и затем попытаться провести-таки через Верховный Совет закон о Нацио­нальном Фонде и другие акты для становления Четвертой власти.

С Вячеславом Брагиным мы, как миротворцы, устроили дру­жескую встречу спикера с главными редакторами газет. Дружбы не получилось: редакторы — зубры не хотели слышать о компро­миссах даже из тактических соображений. Они полагали, что сво­бода слова дана им навеки вечные демократической сутью но­вого государства, и не надо сохранять да и отстаивать это право гарантирующими законами, иногда обнимаясь с теми, с кем не хо­телось, и маневрируя.

Я внес в Верховный Совет проект закона об ответственности за диффамацию. Чуть-чуть успокоенный Хасбулатов сказал с три­буны: «Оружие свободы пресса пустила в ход против парламента, который их благословил на свободу... Сегодня надо бы принять тот закон, который предложил министр печати Полторанин. Необ­ходима взаимная ответственность». Но в суматохе закон провали­ли. Причем заблокировали его сторонники гайдаровской коман­ды. Не поняли? А может быть, хотели более радикальных мер!

И действительно, на обсуждение Верховного Совета депута­ты представили Постановление о создании в телерадиокомпа­ниях наблюдательных советов из чиновников с неисчерпаемыми кадровыми полномочиями («Всех несогласных уволить, все ост­рые передачи закрыть!») и поправку в Уголовный Кодекс России о применении уголовного наказания за критику высших должно­стных лиц.

Тут уж журналисты поднялись из окопов все как один. Вокруг постановления и поправки депутаты подискутировали на сессии, но утверждать их не стали.

Ситуация высвечивалась более-менее четко: редакторы, на­деясь на поддержку влиятельного тогда Министерства печати, блефовали, а парламент пытался брать их на испуг. Супервлия­тельность нашего министерства — не моя выдумка. Это депута­ты Верховного Совета требовали от президента приравнять его за политический вес к силовым ведомствам, чтобы нельзя было назначить министра без согласия ВС.

Чувствительней других кусала ключевых членов парламен­та газета «Известия». Коллектив там подобрался способный, не юлил, а открыто поддерживал либералов. Это было право неза­висимого издания («вольную» «Известия» получили после инсце­нировки с ГКЧП): можно уважать или презирать журналистов за такую позицию, но никто не смел мешать им высказывать свои убеждения. Газета регулярно показывала темные пятна на белых одеждах парламента и делала это квалифицированно. Чем умно­жала злость депутатов.

Однажды поздним вечером я ехал из Кремля домой, и мне в машину позвонил Хасбулатов. После недолгих прелюдий он сказал:

    Президиум Верховного Совета просит вас закрыть газету «Известия».

    Как закрыть? На каком основании? — опешил я. — Закона они не нарушили ни разу.

     Нарушили — не нарушили, какая разница, — начал заво­диться Руслан Имранович. — у них юристы сверяют каждую запя­тую, а вы найдите повод — вы же министр печати. Группа дельцов прикарманила массовое издание и третирует неугодный ей Вер­ховный Совет. Чей заказ они там выполняют, не знаю.

Я сказал, что идея Президиума Верховного Совета очень пло­хая — это рудимент сусловщины. Одной рукой парламент давал свободе слова дорогу, а другой — хотел затыкать критике рот. «Ты берешься за молнию вместо ответа, — значит ты, Зевс, не прав!» У Верховного Совета свое издание— «Российская газета», своя телекомпания — ВГТРК, где председатель Олег Попцов дружен с Хасбулатовым, сеть своих средств массовой информации в регио­нах... Сколько возможностей размазать «Известия», если они не правы, но размазывать надо в дискуссиях, а не запретительным катком.

Мы разговаривали долго, Руслан Имранович трамбовал меня безуспешно, а в конце сказал:

    Вы так рьяно защищаете «Известия», но попомните меня: они и вас продадут за копейку.

(И в этом оказался прав Хасбулатов. В 95-м, когда олигархи с подачи Кремля рассовывали по карманам прессу России, я был председателем Комитета Госдумы РФ по информационной поли­тике. И пытаясь спасти остатки независимости журналистов, про­бивал закон о государственной поддержке СМИ. Помимо налого­вых и других льгот для вольных редакций включил в закон раздел о создании того самого Национального Фонда — разозленный хас- булатовский Верховный Совет больше не захотел помогать прессе.

Закон позволял редакциям вести независимую экономиче­скую политику, а не сдаваться в рабство денежным мешкам. И про­тив него, сомкнувшись, активно выступали нувориши и Кремль. Под их дуду запела подкупленная братия ряда изданий. Журнали­сты «Известий», уже продавшие к тому времени душу дьяволу — олигарху оказались в первых рядах атакующих спасительный до­кумент.

Потом известинцы перегрызлись из-за денег друг с другом. Кто-то из них остался на месте, а кто-то побежал создавать дру­гую газету под другого хозяина. Затем под третьего. Так и бегают, запыхавшись. Выбор между свободой и деньгами — тяжелое мо­ральное испытание. Не многие могут подняться до правильного решения.)

Если булгаковских москвичей испортил квартирный вопрос, то смертельную дозу яда в нормальные отношения между вождя­ми Верховного Совета и Мининформпечати внесла последующая история с «Известиями». В этой истории столкнулись два принци­па. Депутатов даже не. сама газета интересовала, им важно было преподать урок обществу: если высшей власти новой России — Верховному Совету возжелалось высечь строптивых, то она это сделает непременно.

Я тоже не питал нежных чувств к журналистам «Известий», но мне хотелось показать вместе с ними, что и высшей власти в де­мократическом государстве должно быть не все дозволено. Нель­зя было допустить создание прецедента.

Вскоре руководители Верховного Совета задумали лишить «Известия» независимости и сделать их официальным изданием парламента как в старые времена, когда они считались органом Верховного Совета СССР. Но разбить топором опасались, преду­гадывая свирепое нападение даже не осиного, а шершневого роя средств массовой информации. Решили пустить в ход шантаж, чтобы принудить коллектив добровольно согласиться на измене­ние статуса газеты.

Мне позвонил главный редактор «Известий» Игорь Голем­биовский и попросил подойти (министерство находилось в пяти шагах от газетного комплекса), и поддержать. К ним приехал зам Хасбулатова Николай Рябов (тот самый, что был потом председа­телем ЦИКа) и нагонял на журналистов разные страхи.

Я пришел, собрание было в разгаре. Вспотевший от напря­жения Рябов зачитывал ультиматум: если редакция откажется от почетной сдачи на милость Верховного Совета, то здание у нее отберут, из помещений всех выселят, распространение газе­ты прекратят, доступ к полиграфическим мощностям перекроют. Ошалевшие от таких перспектив журналисты перешептывались и пожимали плечами.

Захотели послушать мою точку зрения. Я сказал, что это вы­бор самих журналистов: пастись на вольном лугу или хрумтеть сеном в стойле государственной структуры. Пусть сами думают. Но мы не для того пробивали закон о средствах массовой инфор­мации, чтобы запускать процесс вспять. А что касается рябовских угроз, то на каждое действие есть противодействие. Коли на то пошло, наше министерство увеличит независимым «Известиям» сумму дотации, обеспечит печатание и распространение газеты.

и о помещениях для редакции позаботится. (На следующий день я пришел к Ельцину, рассказал ему обо всем, и он поручил пра­вительству срочно передать редакционное здание «Известий» в собственность коллективу. В то время Борис Николаевич еще не­редко выступал как ситуативный союзник свободы слова. Как, впрочем, и Руслан Имранович — только с другого фланга). Рябов уехал ни с чем.

Не знаю, что он докладывал в Белом Доме, но Хасбулатов сказал на заседании президиума:

— Это Полторанин подговаривает журналистов выступать против Верховного Совета. Теперь понятна их наглость.

На сей раз он ошибался. Не до интриг, когда пробираешься к главной цели — созданию Четвертой власти (а разгром «Извес­тий» этому только противодействовал. Вслед за российским пар­ламентом начали бы прибирать газеты к рукам краевые, област­ные и городские власти).

Хотя Ельцин наставлял меня: «Не отдавайте им печать!» — им, значит Верховному Совету, но и под контролем президента она не должна оставаться: наденет розовые очки, разучится на­зывать вещи своими именами. Одно спасение — независимость всех средств массовой информации на всех уровнях. Но союзни­ки в парламенте превращались в недругов независимой прессы и стали отмахиваться от идей нашего министерства, как от надоед­ливых мух. Ситуация вошла в ступор.

И тут я совершил большую ошибку. Не выдержал. Горячность подвела. Случилось это так.

Еще несколько недель толклись депутаты вокруг проблемы «Известий». В сторону были отложены важные экономические вопросы, тянул Хасбулатов и с принятием уже готового закона «О Совете Министров — Правительстве Российской Федерации». Хотя этот закон урезал самодержавные полномочия президента, а самому Верховному Совету давал право отправлять в отставку правительство и контролировать работу Кабинета министров.

Наконец вопрос о судьбе «Известий» Хасбулатов вынес на обсуждение сессии Верховного Совета. Мне предложили высту­пить перед депутатами.

У меня было компромиссное предложение, которое мы об­говаривали заранее: «Известия» остаются независимыми, но ка­кое-то время используются как носитель для вкладыша — изда­ния парламента. Для этого Верховный Совет должен создать свою редакцию — она будет готовить еженедельные четырехполосные вкладыши. И за определенную плату известинцы начнут их дос­тавлять подписчикам вместе со своей газетой.

Членов редколлегии «Известий» тоже вытащили на заседание: они молча ожидали своей участи, пристроившись в правом углу зала. А депутаты, будто с цепи сорвались. Журналистов и оскорб­ляли и ругали за материалы. Кто-то кричал, что газета совсем поте­ряла совесть: отказалась печатать размышления о жизни его, члена Верховного Совета. Тогда многие депутаты стремились напомнить о себе избирателям через средства массовой информации.

Руслан Имранович предоставил мне слово. Я молчал на три­буне минуту-другую — ждал, когда утихнет шум. Но он не прекра­щался. Вот тут-то совсем некстати во мне проснулся бес.

     Послушайте, — сказал я депутатам, — ну как вам не стыд­но. У вас дел невпроворот, а вы целый месяц мстительно топчи­тесь на «Известиях». Оставьте в покое редакцию и газету, займи­тесь страной...

Поднялась буря возмущения — к такому тону здесь еще не привыкли.

Хасбулатов прогнал меня с трибуны.

    Он пришел нас учить, — бросил мне в спину Руслан Имра­нович.— Учитель нашелся...

Компромиссное предложение озвучить я не успел. И стал врагом не только Хасбулатова, но и значительной части членов Верховного Совета. О совместной работе над созданием Четвер­той власти теперь не могло быть и речи. Даже законопроект на­шего министерства о равных финансовых и налоговых льготах для газет как оппозиционной, так и проправительственной ори­ентации руководство парламента отмело с порога. Мы были вы­нуждены продолжать выделение дотаций по заявкам редакций, а в этом случае добиваться объективности крайне трудно.

Пусть не клянут меня свободолюбивые журналисты за срыв: что было, то было. Я готов ради дела посыпать голову пеплом, только подайте результат. Но в настроениях самого Верховного Совета уже чувствовались негативные перемены: многие депута­ты как бы устали от демократии, от газетного прессинга и хотели прежних порядков.

Хасбулатов уговорил членов парламента, и они проголосо­вали за постановление, которым подчинили независимые «Извес­тия» Верховному Совету. Спикер торжествовал. Стал подбирать кандидатов на посты главреда своей газеты и его замов. Засуети­лись по коридорам Белого дома различные претенденты.

Но не дремли и сторонники свободной печати. Мои дру­зья юристы Сергей Шахрай и Александр Котенков вместе с Иго­рем Голембиовским направили жалобу в Конституционный Суд

Российской Федерации, и тот признал Постановление Верховно­го Совета «О газете «Известия» не соответствующим Основному закону страны. Суд «потребовал привести все правоотношения, оформившиеся на основании неконституционного акта, к состоя­нию существовавшему до применения этого постановления Вер­ховного Совета РФ». Издание осталось независимым.

Руслан Имранович переживал свое поражение болезненно. Поначалу мы обменивались с ним легкими колкостями в печати, затем во взаимных высказываниях стала просачиваться агрессив­ность, а потом Хасбулатов принялся называть меня Геббельсом. В одном из интервью он зло сказал: «Мы должны не только снять с работы Полторанина, но и посадить его». «За что?» — спросил журналист. Найдем за что, ответил сердитый спикер.

Удивляюсь способности многих наших политиков уживаться со всеми и при любых поворотах событий. Наблюдаешь за ними и видишь: позавчера они были с красными, вчера — с белыми, сегодня — с голубыми или малиновыми. И всюду они свои, всю­ду провозглашают искренне то, что принято говорить и делать в очередной их кампании. Такими эластичными вырастают, навер­но, с пеленок. Все они долгожители в российской политике.

Мне не позволяли быть со всеми «своим» рабоче-крестьян­ская прямота и болезненное чувство правды и справедливости (в детстве я даже мечтал быть судьей, чтобы защищать бедных, по­скольку насмотрелся на унижения «маленького человека»). И вы­сокие связи не боялся рвать.

Вот были мы на короткой ноге с вице-президентом России Александром Руцким. Дарили по случаю друг другу подарки: «Саша» — «Миша». Я даже придумал Межведомственную комис­сию по борьбе с коррупцией и предложил Ельцину поставить Руц­кого во главе этой структуры. А то боевой генерал зачах от безде­лья, сидел в Кремле, перебирая проекты коровников. Затащит к себе в кабинет, разложит листы: «Смотри, и этот коровник мож­но сварганить?» Ну какой из летчика животновод! Ему коррупцию надо бомбить. Ельцин согласился.

Однажды Руцкой позвонил мне и попросил подъехать к зда­нию книгохранилища на Профсоюзной улице: «Есть предложе­ние». Многоэтажное книгохранилище, площадью около 50 тысяч квадратных метров, стояло недостроенное— кончилось финан­сирование. Объект принадлежал нашему министерству, и мы всю­ду искали средства на его завершение. Неужели вице-президент решил нам помочь?

Подъехал. Возле хранилища уже стояло несколько лимузи­нов, а Руцкой в сопровождении группы молодых людей кавказ­ской наружности энергично двигался по коридорам и лестнич­ным пролетам пустого здания. «Твоих пристроим сюда, — гово­рил он одному, решительно выбрасывая вперед левую руку, — а твоих сюда», — и швырял в сторону правую руку. Вице-президент походил на полководца, бросавшего в сражение армейские со­единения. Трудно было что-либо понять из их разговора.

     Езжай за нами, там все обсудим, — сказал мне Руцкой, и мы колонной двинулись к Рублевскому шоссе.

Половина первого этажа жилого дома — офис за системой стальных дверей. Стол с коньяком и закусками, кресла, диваны. Руцкой развалился в одном из кресел и стал говорить, что на до­стройку книгохранилища министерство денег все равно не най­дет и надо отдать здание его компаньонам. Проблема с пере­оформлением документов пусть не беспокоит меня. Компаньоны вице-президента согласно покивали головами и добавили: за это в мою личную собственность перейдет новый трехэтажный особ­няк в Серебряном бору, на берегу Москвы-реки.

Напор был прямо-таки гусарский. У Александра Владимиро­вича усы топорщились от возбуждения. Я ответил, что это пустой разговор, министерство здание никому не отдаст и попросил Руц­кого вьнйти со мной в коридор.

     Саша, не лезь в дерьмо, — сказал я ему там. — Возле тебя стало крутиться много всяких ханыг. Ты компрометируешь прези­дента.

Сел в машину и уехал.

После этого, завидев меня, Александр Владимирович делал свирепые глаза, а я перестал заходить к нему в кабинет. Между нами образовался провал.

Уже тогда, многократно обиженный Ельциным, Руцкой за спиной президента тайно братался с Хасбулатовым. И вместе они открыли охоту на недругов Руслана Имрановича.

Позвонили мне из транспортной службы: пришли люди от Руцкого и Хасбулатова, учинили допрос — какими спецрейсами я летал в командировки и во что это обошлось государству. А я как рядовой гражданин всегда добирался только рейсовыми самоле­тами, через стойки многолюдных аэропортов. Не поверили. Пере­тряхнули все бумаги. Ушли ни с чем.

Заинтересовались моим жильем. Хасбулатов к тому времени уже занял квартиру генсека Брежнева, ненамного отстал от него Руцкой, неужели я не воспользовался моментом? Не воспользо­вался. Жил в старой квартире, полученной по строгим жилищным нормам еще в советские времена.

А мои сыновья — они-то должны были получить что-то от от­цовского положения? Тоже облом. Старший сын оттрубил два го­да в спецбригаде ВДВ— в забайкальской Могоче («Бог создал Сочи, а черт — Могочу»), работал литературным сотрудником ча­стного издательства, а младший служил на глухом объекте в кос­мических войсках. И жена, как назло, оставалась врачом-инфек­ционистом в обычной городской больнице.

Что-то найти в министерстве? Но у нас люди еще не оправи­лись от испуга. Мы бесплатно распределяли типографскую бумагу для независимых изданий — соблазнов у чиновников хоть отбав­ляй. Я собрал предварительно коллектив управления и предупре­дил: получу информацию о вымогательствах, отвечать будут один за всех и все за одного. Но сначала первый редактор, потом вто­рой пожаловались мне, что работники управления потребовали с них мзду. Кто конкретно?

Редакторы мялись— мялись, но фамилии назвать отказа­лись, побаиваясь навлечь на себя гнев распределителей. Но вы­числить их не составило труда.

Я вызвал к себе начальника управления, бывшего народно­го депутата СССР и, кстати, члена Межрегиональной депутатской группы, потребовал выдать на расправу мздоимцев — иначе со­лидарную ответственность понесет все управление. Не знаю, чем думал бывший народный депутат со товарищи, но вымогателей они выдавать не стали. И тогда я ликвидировал управление, уво­лив всех 16 сотрудников.

Пользуясь старым знакомством с Ельциным, бывший мой коллега по МГД пришел к нему с жалобой. Борис Николаевич мне позвонил. Я подробно объяснил ситуацию.

— Жестоко,— резюмировал президент.— Но, может быть так и надо делать везде.

В министерстве после этого начали дуть на воду.

Полагаю, что демократия в обществе невозможна без дикта­туры порядка в госаппарате. Прежде всего — в исполнительной власти. Если происходит либерализация госаппарата, то в стране устанавливается диктатура хаоса и вседозволенности.

Я посмеивался над бесплодными попытками Руцкого с Хас­булатовым прищучить меня. И над вербовкой ими для этого дела некоторых ребят из гайдаровской братии. Но все-таки повод по­топтаться на мне у них нашелся. Я сам его дал по старой журнали­стской привычке соваться во все дела.

Бывший корреспондент «Правды» по Восточной Германии Сергей Байгаров выпускал при Мининформпечати многотираж­ную газету для съездов народных депутатов России. Тогда зару­бежные корреспонденты центрального органа партии были со­трудниками КГБ— возможно, и он имел какой-нибудь чин. Да только времена изменились. Все начинали с чистого листа.

Однажды Байгаров пришел ко мне с замом Чубайса по Госко­мимуществу Петром Мостовым и принес справку спецслужб о по­ложении с Берлинским домом науки и культуры. Дом, как и ряд других наших зарубежных объектов, не был переведен на баланс России, а числился в собственности уже не существующего госу­дарства СССР. МИД РФ не предпринимал никаких шагов, и свои права на этот Дом заявили Украина и Казахстан.

А пока в нем окопались дельцы из структуры вице-премье­ра Александра Шохина и использовали его как собственный ком­мерческий центр для переправки на продажу автомобилей из Германии в нашу страну. Барыши они там имели немалые, но при этом Россия постоянно выделяла средства и на их содержание, и на арендную плату. А московские покровители получали в ответ из Берлина автомашины.

В этой главе я рассказывал о чиновничьих комбинациях с за­граничной собственностью, и справка по Берлину меня в общем- то не удивила (поэтому и не переводили дома в собственность России — а таких по миру было больше сорока, чтобы они оста­вались бесхозными). Но Байгаров с напарником пришли не про­сто так, а с идеей. И она была привлекательной.

Везде в большом ходу личные связи. С их помощью здание через Земельный суд Берлина предлагалось перевести в собст­венность РФ и сделать Российским Домом Прессы (РДП) — для издания в нем на европейских языках газет и журналов, отстаи­вающих интересы нашего государства. Из Москвы в такую даль возить тиражи не надо, как их возило Агентство печати «Ново­сти» ~ все страны здесь под боком.

Дом, правда, из-за скверной эксплуатации сильно обветшал, ему требовался большой ремонт. Владелец немецкой фирмы, ко­торый брал на себя переговоры с Земельным судом, соглашался сделать этот ремонт, да еще поставить за свой счет новые полигра­фические машины, оборудовать залы для пресс-конференций и в дальнейшем взять на себя обслуживание РДП. Но выставлял усло­вие: за это его фирма должна иметь долю прибылей в совместном российско-германском обществе «РДП» и на правах компаньона получить в отремонтированном здании площади под несколько своих магазинов, офисов и ресторан. А полноправным хозяином Дома становилось Российское государство. Но какому ведомству дозволено управлять этой собственностью, а значит и РДП?

Должен признаться, что Мининформпечати к Берлинскому дому никакого отношения не имело. Хоть он и был бесхозным, но все равно как бы находился в компетенции чубайсовского Госко­мимущества. А Госкомимущество-то как раз и предложило поде­лить долю управления фифти-фифти — между их ведомством и нашим министерством.

Перспектива вырвать Дом из рук дельцов, перевести его под юрисдикцию нашего государства, отклонив претензии Украины с Казахстаном, да еще создать там пропагандистский центр для промывания европейских мозгов русской правдой не могла оста­вить равнодушным меня, бывшего журналиста. Байгаров, при ус­ловии, что мы назначим его одним из руководителей РДП, брался вместе с владельцем немецкой фирмы за перевод Дома в собст- ве4нность России. Я отправил его к своим юристам сочинять со­вместное с Госкомимуществом распоряжение о наделении этой пары полномочиями для ведения дел в Земельном суде Берлина.

Все было готово, когда мне сообщили, что Госкомимущество вдруг отказалось от участия в этом проекте. Почему? Не его про­филь связываться с Домами прессы. Пусть, дескать, Мининформ­печати полностью берет на себя управление.

Пусть так пусть! И тем не менее, мне бы насторожиться и плю­нуть на ими же придуманную затею. Баба с возу — кобыле легче: забот у меня хватало и без РДП. Но, честно говоря, мы с наши­ми юристами не почувствовали никакого подвоха: какая разни­ца — между двумя государственными ведомствами распределять управление Домом или оно достанется одному, Я только поручил своим работникам добиться на распоряжении визы Чубайса (ее тут же получили) и выдал документ за своей подписью.

Зачем столько подробностей? Детально останавливаюсь на берлинском эпизоде, поскольку в прессе вокруг него было мно­го неясности и предположений. Акция-то затевалась неординар­ная: разобраться в частностях со стороны было не просто, а рас­толковывать публично суть задуманного не имело резона, чтобы не спровоцировать активное противодействие соседей по СНГ. И потому некоторые издания освещали эту историю по принци­пу: слышали звон, да не знали, где он.

А сухой остаток от нее таков: Берлинский дом науки и культу­ры с 1992 года является собственностью Российской Федерации (по решению Земельного суда) и принадлежит сейчас управле­нию делами Президента России.

Перевод здания под юрисдикцию нашего государства про­шел без лишней огласки, а когда мне доставили выписку из Позе­мельной книги Берлинского суда (официально подтверждающий факт передачи), я направил в Германию группу министерских спе­циалистов во главе с заведующим секретариата Владимиром Во­лодиным. Они должны были посмотреть, кто и на каком осно­вании занимается автобизнесом в Доме (сам я там не бывал ни разу), провести ревизию и дать конкретные предложения по соз­данию РДП.

Тут и поднялся шум. Московские крышеватели автоспекулян­тов из Берлина кинулись к Руцкому с Хасбулатовым. А те, мсти­тельно потирая руки, зазвенели на всю Россию: попался, голуб­чик— на партизанщине. И поручили Генеральной прокуратуре потрясти меня основательно, как боксерскую грушу.

Интересными были беседы со следователями этого органа по спецзаданиям. Они предъявили мне обвинение в превышении полномочий и сами не знали, как выкрутиться из нелепого поло­жения. Мы сидели с ними в тесной комнате допросов, пили чай с бутербродами и прощупывали друг друга. Я спрашивал, нашли ли они в моих действиях корыстные интересы? Нет, не нашли. Нанес ли я государству материальные ущерб? Нет, не нанес, наоборот, перевел Дом под юрисдикцию России. А в чем тогда превыше­ние полномочий? «Но у вас же не было полномочий решать судь­бу зарубежной собственности, — твердили следователи. — Вы их присвоили, залезли в чужой огород». «Залез, чтобы защищать ин­тересы государства». «А это не имеет значения— закон беспри­страстен; ему все равно». И дальше шли в ход другие приемы ка­зуистики.

(Еще до встреч со следователями, когда поднялась шумиха, я аннулировал свои распоряжения по созданию РДП («Плетью обу­ха коррупции не перешибешь»)— пусть ведомственную подчи­ненность новой российской собственности определяет прави­тельство. И в конце концов с меня сняли обвинение «за отсутст­вием состава преступления». Гораздо позже, успев позабыть о берлинской истории, я узнал, что избавленные от всякого контро­ля чиновники затевали в Земельном суде дело о возврате Дома под юрисдикцию несуществующего СССР, добиваясь его бесхоз­ного статуса. И что немецкие дельцы пробовали воспользоваться этой циничной возней московских чиновников и прибрать к ру­кам нашу собственность. Не вышло. Дом, как уже говорилось, на­всегда остался за Россией.)

Я спросил следователей, зачем они квалифицированные юристы, потея от услужливости, выполняют политический заказ? И услышал в ответ: «Мы народ подневольный, приказали — дела­ем». Других вопросов к ним быть не могло.

Нам, романтикам от политики первой волны, долго чудилось, что достаточно установить в России режим демократии, и люди перестанут ощущать себя бездумными шестеренками Системы, «подневольным народом». Мы объясняли наивно: это тоталитар­ная система подминала порядочность, это она насаждала повсю­ду рабскую психологию. И не всегда задавали себе вопрос: а отку­да растут ноги авторитарной, тоталитарной системы.

Пример современной России наглядно показывает: не обще­ственный строй делает людей шестеренками, а бездумные шес­теренки даже нормальную Систему без труда превращают в Ре­прессивную. И дают дорогу бесчинству самовластья. Не может ничтожная кремлевская группировка, вцепившаяся намертво в царские кресла, за годом год выкорчевывать в стране демокра­тию, отнимать у населения его законные права и свободы, если ей не способствует бессчетное количество бездумных шестере­нок — губернаторы, мэры, депутаты, судьи, прокуроры, милицио­неры, журналисты, режиссеры и проч. и проч. Каждый из них пре­следует свои низменные цели, а все вместе они — навоз для под­кормки всходов диктатуры. Так было всегда.

В России выгодно и безопасно быть бездумной шестерен­кой. Во всем придерживаться Основного закона — такая позиция иногда требует мужества, напряжения мысли. Гораздо проще сги­баться в позу «чего изволите?» и действовать по команде сверху, по указующему звонку. Потом можно прикинуться овечкой и сва­лить свои грехи на вождей: виноваты Сталин, Брежнев или Ель­цин, но не бездумная шестеренка.

И общество удовлетворяется этими оправданиями. Вот и в будущем пронырливые функционеры «Единой России» начнут вы­тирать ноги о Медведева с Путиным, жалуясь на свое, якобы, под­невольное положение.

У нас можно сделать еще хоть десять прыжков в демократию, но все попытки укоренения народовластия будут заканчиваться воцарением на троне изворотливых узурпаторов. Пока не замая­чит над бездумными шестеренками неотвратимость наказания за их личную сволочную позицию.

После смерти Сталина его пособники по мокрым делам про­цветали. После смерти Брежнева врачи, томившие несогласных в психушках, становились академиками, а свирепые тюремщики получали генеральские звания. После Горбачева его подельники по подготовке страны к сдаче в загребущие руки Всепланетной Олигархии восседали в Совете Федерации и во главе российского правительства. «Мы народ подневольный», — лепетали они, если им о чем-то напоминали.

Я не веду речь о люстрации: она, как правило, выливается в войну новых властей с политическими противниками. Разговор всего лишь о соскабливании беспринципных «липучек». Но за все десятилетия общество не провело ни одной акции по десволочизации государственного аппарата, правоохранительной, масс-ме­диа и иных систем. Не очищало обслуживающие себя структуры от фарисейской накипи, а всепрощенчеством только поощряло мразь с рабским нутром. Поэтому с каждым новым поколением ее становилось все больше. Теперь возникла реальная угроза са­модостаточности нации.

Хотим мы вскочить хотя бы в последний вагон? Тогда пора браться за поименные списки пособников нынешней аракчеев­щины и начинать подготовку к первому процессу десволочизации Системы. Из чувства самосохранения.

14

Когда Ельцин почувствовал, что почва уходит из-под его ног? Точно дату назвать никто не решится. По моим наблюдениям, это был декабрь 92-го.

Целенаправленное уничтожение президентом экономики России и присвоение народной собственности кучкой нувори­шей оттолкнула от Бориса Николаевича массу людей. Даже мно­гие его сторонники из числа народных депутатов, как они призна­вались, расшифровали Ельцина и готовы были голосовать за от­решение президента от власти.

Асам хозяин Кремля не чувствовал резких перемен в на­строениях. Гайдаровские ребята все время пели ему осанну, вы­думывали подхалимские показатели роста благосостояния, и он, оторванный от жизни охотой с рыбалкой, по-прежнему считал себя неуязвимым.

Волна резкой критики на Седьмом съезде в декабре 92-го ошеломила его. От почтительности депутатов не осталось и сле­да: все требовали объяснить, куда он на самом деле рулит и пока что только завалили предложенную Борисом Николаевичем кан­дидатуру Гайдара на пост премьер-министра. Ельцин решил нака­зать брыкливых депутатов: вот он поднимется, сам хлопнет две­рью и призовет своих сторонников— а их, по его подсчетам, больше половины— покинуть съезд. Останется меньшинство, кворума не будет — к президенту приползут с извинениями и бе­лым флагом.

Поднялся, призвал, но съезд покинули только единицы. Съезд как ни в чем не бывало продолжал работу, а выход при­шлось искать самому Борису Николаевичу.

Еще в ноябре он вызвал меня и сказал, что Гайдар догово­рился с Хасбулатовым: если президент отправит в отставку меня, то предстоящий съезд оставит Егора Тимуровича с его людьми во главе правительства. Так я опостылел руководству Верховно­го Совета своей строптивостью. Ельцин не давил на меня, а как бы объяснял досадливо ситуацию, но было видно, что ему очень хотелось иметь Гайдара во главе Кабинета министров. Я все по­нял. Тут же написал заявление о добровольной отставке, но ска­зал: бесполезно хвататься за соломинку, надо готовиться к заме­не Гайдара достойным человеком.

Тогда же Ельцин создал недосягаемый для Верховного Сове­та Федеральный информационный центр (ФИЦ) и назначил меня его руководителем в ранге первого вице-премьера российского правительства. Щелкнул тем самым по носу Хасбулатова. (Ну как без этого!).

И вот теперь в декабре, после неудачного демарша на съез­де он собрал нас, несколько человек: как быть дальше? Борис Ни­колаевич был подавлен. Он наконец почувствовал, что больше не является хозяином положения, что с новой расстановкой сил на съезде фактическая власть перешла в другие руки. И без наших советов Ельцину было понятно: надо искать компромисс, догова­риваться.

Правда, кандидатуру Юрия Скокова, получившего большин­ство на съезде при рейтинговом голосовании, выдвигать в пре­мьеры Борис Николаевич поостерегся. Человек он самодостаточ­ный, с принципами, к тому же бессребреник. Хоть и уважал не­стандартность Ельцина, но разобравшись в его бнайбритских планах, мог взбрыкнуть и встать на сторону оппозиции. Нужен карьерист без комплексов, с пластилиновыми моральными ус­тоями, готовый идти с президентом на все прегрешения. Канди­датура Виктора Черномырдина подходила по всем параметрам.

Депутаты утвердили его: они готовы были голосовать хоть за те­леграфный столб, только не за Гайдара.

«Съезд звереет» — ругался в бессилии Ельцин. Он понимал, что это только начало смещения его на второстепенную роль. И что продолжать свою линию при таком настроении съезда опасно: нарастала угроза импичмента, пересмотра итогов и мето­дов приватизации да и всей экономической политики. Борис Ни­колаевич крепко задумался.

Можно толковать его опасения, перейдя на высокий слог. Так примерно: вот закончился бархатный сезон в отношениях меж­ду двумя центрами власти России, вот консолидировал Хасбула­тов депутатские силы, и в стране шаг за шагом начнет утверждать­ся парламентская форма правления. У народа нашего артельная психология: он легко согласится, что президентская республика не для России, поскольку самодержавие хозяина Кремля всегда выливается в деспотизм и разгул чиновничьей бесконтрольности. Но приемлема ли для многонациональной страны парламентская форма правления, способна ли она обеспечить территориальную целостность России?

Те, кто близко знал Ельцина не по совместным застольям, а по откровенным обменам мнениями в рутинной работе, согла­сятся, что Борис Николаевич не мыслил в таких категориях. Мне он напоминал жильца коммунальной квартиры, обозленного на соседей и всегда готового плеснуть в их кастрюли на общей кух­не порцию керосинчика. Можно было мирно сосуществовать на одном политическом поле, взаимодействовать плодотворно — президенту с парламентом, сдерживая друг друга системой про­тивовесов. Как и полагается добропорядочным людям. Но тогда президенты должны приходить к власти, чтобы работать на свой народ, быть ответственным перед своим народом.

А Борис Николаевич этого не хотел. Он желал только царст­вования — бесконтрольного, не ограниченного никакими рамка­ми. Но наличие съезда народных депутатов хоронило эти планы. И тогда, в конце декабря, у Ельцина и вызрела окончательно идея: убрать съезд с политической сцены, узурпировать власть.

У хозяина Кремля сразу установились доверительные отно­шения с Биллом Клинтоном — даже в телефонных разговорах. Билл стал членом Бильдербергского клуба, будучи еще губерна­тором Арканзаса, и этот клуб, присмотревшись к «своему парню», продвинул его в ноябре 92-го в президенты Соединенных Штатов Америки. Он стал чем-то вроде дуайена в президентском корпусе планеты, представлявшем интересы Брай Брита. Ельцин расска­зал ему о потайных замыслах. Тот вначале их не одобрил.

    Надо работать с парламентом, — остудил он своего друга. — Мне же придется работать с конгрессом, хотя там еще та публика.

      Не сравнивай, — сказал Борис Николаевич, — наша по­литика встретила большое противодействие депутатов. Я полно­стью утрачиваю контроль и поддержку. Еще полгода, от силы год, и меня прокатят на вороных. Вы потеряете Россию.

Общественное мнение Запада, посетовал Клинтон, проглотит, не поперхнувшись, многие фортели политиков, но вокруг консти­туционного переворота поднимет вселенский шум. Ельцин успел многое сделать для ослабления своего государства. Но власти дружественных ему стран тем не менее под давлением плебса — электората будут вынуждены объявить президента России изго­ем, невыездным и поставить в один ряд с Саддамом Хусейном.

Они поговорили еще. И Клинтон сказал, что он сможет обес­печить поддержку затей Бориса Николаевича лидерами Большой Семерки, а также ее сателлитами. И Бнай Брит спустит средствам массовой информации команду освещать ситуацию как схватку демократа с русскими фашистами, но для этого Ельцину надлежит прыгнуть выше головы и обеспечить президента США неубивае- мым козырем. Каким?

Борис Николаевич должен согласиться на передачу Америке (за символическую цену) стратегических запасов оружейного ура­на России, чтобы у русских осталось менее десяти процентов от арсенала США. Для этого надо в одностороннем порядке демон­тировать более 20 тысяч ядерных боеголовок и поэтапно отгру­жать их начинку за океан. Поскольку крупные урановые место­рождения Советского Союза отошли Казахстану с Узбекистаном, Россию через несколько лет можно будет со спокойной душой вычеркнуть из состава ядерных держав. Конфиденциальные пе­реговоры с доверенными людьми Ельцина ведутся — нужна толь­ко его воля.

У Клинтона на руках должно появиться секретное соглашение о такой сделке между РФ и США: он потрясет им перед носами ли­деров западных стран и заставит их поддержать любые антикон­ституционные вылазки Ельцина, чтобы сохранить его у власти.

Будь Ельцин на публике, он зашумел бы, грохнув кулаком: « Шта-а-а ты мне предлагаешь!» Но на людях и без них Борис Ни­колаевич был очень разным. Это заметил даже друг и одногрупп- ник Клинтона по Оксфорду, первый заместитель Госсекретаря США Строуб Тэлботт. В своих мемуарах «Рука России» (2002 г.) он довольно мягко вспоминал: «На пленарных заседаниях с боль­шим числом присутствующих по обе стороны стола Ельцин играл решительного, даже властного лидера, который знает, чего он хо­чет, и настаивает на получении этого. Во время закрытых встреч он становился восприимчив к уговорам и увещеваниям Клинто­на. Затем во время заключительных пресс-конференций Ельцин из кожи вон лез, чтобы скрыть, как уступчив он был за закрыты­ми дверями».

Что там Россия, с ее церковными куполами, с ее кудрявыми рябинами, с ее Иванами да Марьями, когда на кону личная Власть. И Ельцин охотно согласился.

Уже 18 февраля 93-го года было подписано «Соглашение ме­жду правительством Российской Федерации и правительством Соединенных Штатов Америки об использовании высокообога- щенного урана, извлеченного из ядерного оружия». По нему наша страна обязалась за мизерные деньги (при стоимости всей массы зарядов в 8 триллионов долларов ее уступили за 11,9 миллиарда) передать американцам 500 тонн боевого урана с обогащением в 90 и более процентов.

Много это или мало? Давайте сравним: за более чем полве­ка, начиная с 1945 года, в США при их-то мощи было произведе­но всего 550 тонн оружейного урана. Примерно тем же поряд­ком цифр исчислялся и ядерный арсенал Советского Союза. Вот и прикидывайте, сколько чего осталось для обороны у нас.

Для страховки от возможного обвинения Бориса Николае­вича в измене Родине Соглашением обговаривалось, что все 500 тонн высокообогащенного урана (ВОУ) будут разубожены в низ- кообогащенный уран (НОУ) для АЭС США. Солить они, что ли, со­брались это топливо! При закрытости нашей коррумпированной власти и при полном отсутствии общественного контроля никто не узнает, НОУ отправляли за океан или все-таки ВОУ. Да хоть бы только НОУ — с какой стати!

Обратило на себя внимание и еще одно обстоятельство. Пункт 9-й Соглашения сформулирован так: «В случае отсутствия средств у правительства Соединенный Штатов Америки для осу­ществления настоящего Соглашения Российская Сторона остав­ляет за собой возможность получить средства для выполнения настоящего Соглашения от любой частной фирмы Соединенных Штатов Америки».

Слезу выжимали слова «отсутствие средств у правительства» — хоть мчись в процветающую державу, например, в Таджикистан и проси ее выделить льготный кредит нищему государству янки. Не­ужели бюджет США так оскудел, что существовала опасность не на­скрести грошей на сделку, о которой в администрации Клинтона го­ворили: «Америке неслыхано, фантастически повезло»?

Знакомый специалист в этих вопросах успокоил меня: США не обанкротились — это всего лишь лазейка. Соединенные Штаты как государство повязано Договором о нераспространении ядер­ного оружия, а через частные фирмы могут снабжать боевым ура­ном своих союзников — к примеру, Израиль. Все шито-крыто.

Ельцин не стал подписывать Соглашение сам. И хотя ему это было не по чину, документ с российской стороны подмахнул Чер­номырдин. Борис Николаевич любил цеплять свое ближнее окру­жение на крючки, с которых трудно сорваться. Виктор Степано­вич потом еще много чего наподписывал. Поэтом смертельно бо­ялся радикальной смены власти и безоглядно поддерживал все загогулины президента.

Помолвка с Клинтоном состоялась, и Ельцин стал ходить го­голем. Он начал задирать депутатов, что не присягал Конституции с их поправками, хотя раньше не говорил об этом ни слова.

А вечером 20 марта 93-го года вдруг обратился с телеобра­щением к российским гражданам и назвал свои разногласия со съездом конфликтом «между народом и античеловечной больше­вистской системой». Под народом он подразумевал себя, только что лишившего этот народ ядерной защиты. А под «античеловеч­ной большевистской системой» — молодую демократию, которая его, цэковского расстригу, вознесла сначала в члены Верховного Совета СССР, потом в председатели Верховного Совета и прези­денты России.

Так круто в конфронтации Борис Николаевич еще не взмы­вал. Он сообщил, что подписал указ об особом порядке управле­ния страной (ОПУС) и до референдума распускает Съезд и Вер­ховный Совет, а правительство берет под управление Кремля.

Выступление Ельцина транслировала и американская те­лекомпания CNN, вскоре она же передала заявление админист­рации США о ее полной солидарности с действиями президента России: «Мы поддерживаем демократию и реформы, и Ельцин — лидер движения реформ». Мгновенная реакция — такая без пред­варительной информации не бывает.

(О другом указе Бориса Николаевича— № 1400, объявляв­шем смертный приговор съезду народных депутатов РФ и Вер­ховному Совету, лидеры Запада узнали задолго до ельцинского выступления по телевидению перед своим народом 21 сентября 93-го. По признанию тогдашнего Госсекретаря США Уоррена Кри­стофера, документ был заблаговременно доставлен послу Амери­ки в Москве Томасу Пикерингу и послам Великобритании, Фран­ции, Германии, Италии, Японии и Канады. Так сказать, на согласо­вание верхним инстанциям.

Российские граждане вслушивались в надтреснутый, хрип­ловатый голос своего президента и думали: это от недосыпа, от сильных переживании за судьбы русского народа. Клинтон тоже смотрел выступление Ельцина по каналу CNN, а угловым зрени­ем наблюдал по другому монитору за игрой футбольной коман­ды «Питтсбург Стилеррз». Знакомый форвард раскидывал на поле соперников.

— Хорошо играет, стервец! — сказал удовлетворенно Клин­тон. И непонятно было, кому направлена эта похвала: то ли напа­дающему, то ли другу Борису. ^

Уже через 40 минут после телевизионного выступления пре­зидента РФ Клинтон заявил журналистам: «Президент Ельцин сде­лал свой выбор, и я его поддерживаю полностью». Вслед за Хо­зяином планеты поклоны Борису Николаевичу отвесили другие зарубежные лидеры.

Впрочем, администрация США поддерживала Бориса Нико­лаевича не только на словах. Осязаемые результаты давала ра­бота «неизвестных людей» из американского посольства в Моск­ве. Спецкомиссия Госдумы РФ подбирала в 98-м году материалы для отрешения президента от власти — за геноцид русского на­рода, развал армии, развязывание войны в Чечне — и опраши­вала многих свидетелей. Был среди них замкомандующего Воз­душно-десантными войсками генерал Виктор Сорокин, который утром 4 октября 93-го выдвигал полк по приказу к осажденному Белому дому. «Во время выдвижения подразделения, — сообщил депутатам Сорокин,— в полку погибло пять человек и 18 были ранены. Расстреливали сзади. Я сам лично это наблюдал. Стрель­ба велась со здания американского посольства, с крыши... Все по­гибшие и раненые были расстреляны сзади. По посольству стре­лять я категорически запретил».

Без ведома посла никто не мог попасть на суверенную тер­риторию США в Москве, тем более с оружием. Это чужая стра­на. И эта страна вела прицельный огонь в спину независимости России. Разве янки решились бы на такую акцию без договорен­ностей с хозяином Кремля? Замысел стрелков понятен: убей не­сколько солдат на виду у других, и десантники озвереют, бросят­ся очертя голову на штурм Белого дома).

Ельцин выступил вечером со своим ОПУСом — в Москве по­висла оглушительная тишина. Для меня эскапада Бориса Нико­лаевича была полной неожиданностью. Начал перезваниваться со знакомыми политиками: мы не знали всей поднаготной и за­ключили, что президент сорвался, пойдя на самоубийственный шаг. Он не озвучил указ, а только погрозил им, но взрывную мощь его представить было нетрудно. Я решил до утра остаться в сво­ем кабинете.

Поздно ночью мне позвонил Ельцин. Голос у него был трез­вый, но какой-то потухший.

     В «Останкино» поехали Руцкой с Зорькиным и Степанко­вым выступать против меня, — сказал Борис Николаевич. — Рас­порядитесь, чтобы их не впускали и не давали им эфир.

Александр Руцкой — вице-президент России, Валерий Зорь­кин— председатель Конституционного суда, Валентин Степан­ков— генеральный прокурор. Все— представители высшего эшелона власти. Их внезапная спайка, чувствовалось, встревожи­ла президента. Но он забыл, что я не министр внутренних дел с отмороженным ОМОНом, а руководитель ФИЦа без силовых пол­номочий, созданного для материального обеспечения гостеле­компаний, и что названные им люди имели по своему рангу та­кое же право обратиться к телезрителям, как Ельцин. Тем более, в защиту Конституции. (В ту бурную пору нашу страну еще не по­догнали с помощью дубинок ОМОНа к воротам нынешней клад­бищенской демократии, где все политики обязаны помалкивать в тряпочку— только наследнику друга Билла будет позволено ре­гулярно устраивать по телевидению четырехчасовые моноспек­такли и потешать публику сентенциями типа: хорошо жить хоро­шо и плохо делать плохо).

    Это невозможно, — сказал я Борису Николаевичу. — Я не вправе давать команды, там свое руководство. А кто вас толкнул на эту авантюру?

      Что вы разглагольствуете: свое— не свое,— загудел в трубку президент. — Я даю вам поручение — выполняйте.

    Это невозможно, — повторил я. — Такое вытворяют толь­ко при государственных переворотах.

     Все вы так, — проворчал рассерженный Ельцин. — Числи­тесь в команде президента, а чуть что — сразу в кусты.

И бросил трубку. (Утром мой прямой телефон с ним отклю­чили.)

Видимо, у него были безрезультатные разговоры с други­ми подчиненными, если он так обобщал. Что-то не увязывались у президента концы с концами, не ожидал он активного противо­стояния на всех направлениях. Вот и Верховный Совет мгновенно собрался, назначил дату проведения 9-го внеочередного Съезда. И Руцкой открыто дистанцировался от него, и судебная система не с ним, и армия, и местные советы...

Надо схитрить, отступить на какое-то время. И в печать обе­щанный грозный указ Ельцин направил в совершенно другом, примирительном виде: там не было даже упоминания об ОПУС^, а речь шла только о проведении референдума.

Да и на трибуне 9-го съезда Борис Николаевич вначале ста­рался выглядеть паинькой: ошибался вместе со своими экономи­стами, довел страну до кризиса, потому что возлагал «чрезмер­ные надежды на внешнюю помощь». И пообещал сделать неко­торые корректировки. (Да, где-то в его расчетах действительно вышел серьезный облом, если он вернулся к своей излюбленной тактике: грешим и каемся).

А съезд был настроен решительно. Наконец-то с его трибу­ны прозвучал точный диагноз экономических реформ: их надо не корректировать, а пересматривать в корне, потому что произ­водятся они «в интересах меньшинства, нагло грабящего народ». Это сказал не экономист Хасбулатов — обременение Чечней по- прежнему держало его язык взаперти. Это сказал напарник Ель­цина по полету в президентские высоты — вице-президент Рос­сии Александр Руцкой. Произносил слова громко и четко, словно зачитывал приговор.

Несмотря на то, что он делал мне пакости, я даже снова заува­жал Александра Владимировича. И подумал: а хватило бы у меня духу лечь на амбразуру вот так, на виду у всего съезда? Нет, не хва­тило бы. Я не боялся лепить правду в глаза президенту, членам пра­вительства, депутатам. Но все это как бы в камерной обстановке — на заседаниях кабинета министров или перед членами Верховного Совета. А вот трибун из меня никудышний: перед огромными зала­ми, заполненными людьми, я робел, ронял из памяти нужные мыс­ли. Мне чудилось, что слушатели зевают от скуки. И вместо львино­го рыка я начинал издавать какое-то невнятное мычание. Поэтому и старался цицеронить публично как можно реже.

А по прошествии лет я утвердился во мнении: всех, кто стоял на иерархической лестнице ниже него, Ельцин относил к сущест­вам одного калибра. И с авторитарными целями самонадеянно на­бивал ими обойму своего кадрового оружия. Какие-то патроны не подходили чуть-чуть: он их с силой продавливал. Какие-то давали осечку: он их выбрасывал, не задумываясь. Руцкой оказался боль­шого, совсем не подходящего калибра для ельцинского оружия, и заклинил ствол в самый неприятный для президента момент.

На Съезде Борис Николаевич помахивал пальмовой вет­вью, чтобы не вставал вопрос об импичменте. Но маневр не удал­ся. Перед голосованием доброжелатель из барсуковской службы безопасности слил сверхсекретную информацию, что в случае от­рицательного для себя результата Ельцин собрался травить депу­татов газом. Кое-кто посчитал это блефом, а кто-то поверил («Хо­зяин Кремля полстраны укокошит за власть») и решил не играть с огнем. Всего несколько десятков голосов не хватило для отреше­ния Ельцина от должности.

Александр Коржаков, как известно, подтвердил этот слух в своих мемуарах. Борис Николаевич планировал арестовать весь состав Съезда. Чтобы депутаты не вздумали забаррикадировать­ся в Кремлевском Дворце и там отсидеться, на балконах расстави­ли канистры с химическим веществом аэрозольного действия — хлорпикрином. «Каждый офицер, принимавший участие в опе­рации, — свидетельствовал Коржаков, — знал заранее, с какого места и какого депутата он возьмет под руки и вынесет из зала».

Эти признания о грязной исподней ельцинской      демо­

кратии цитировались не раз. Но их надо вновь и вновь повторять, чтобы хлорпикрин разъедал глаза бнайбритских сочинителей ми­фов о величайшем вкладе Бориса Николаевича в становление на просторах России подлинного народовластия.

Эта мартовская операция, по-моему, могла закончиться толь­ко гражданской войной. Причем не в пользу Ельцина — хотя он, возможно, и не боялся такого исхода, рассчитывая на комфорта­бельное убежище у друга Билла. Тогда еще не так озверела мили­ция от постоянных задержек зарплаты, оставались на руководя­щих должностях армейские офицеры старой закалки, не успели скупить большими подачками всех влиятельных людей на местах. Да и Съезд с Верховным Советом не поднадоели своей пустопо- рожностью.

Еще полгода противоборствовавшие ветви власти будут до­водить страну до кондиции, когда главным желанием нашего на­рода станет: чума на оба ваших дома.